Воздух снаружи обрушился на меня, как холодный душ. Пронизывающий ветер нёс запахи мокрой травы, горного чабреца, сосновой смолы и ещё чего-то неуловимо знакомого, того запаха, который бывает только в горах Западного Кавказа осенью, когда буковые леса внизу начинают желтеть, а наверху, на альпийских лугах, последние цветы догорают под первыми заморозками. Я стоял и вдыхал этот воздух, и он казался мне самым чистым, самым прекрасным. После многочасового пребывания в парном, отравленном сернистыми испарениями подземном аду каждый глоток горного воздуха ощущался как глоток родниковой воды после дней в пустыне.
Вокруг расстилался Арабикский массив, серый и суровый под октябрьским небом. Облака по-прежнему лежали низко, но в разрывах между ними проглядывали далёкие вершины, подёрнутые первым снегом. На юго-западе, за хребтом, угадывалась полоска моря, тускло блестевшая в предзакатном свете. Где-то внизу, в ущелье, шумела Бзыбь. Живой мир. Нормальный, привычный, понятный мир, в котором трава растёт потому, что светит солнце, в котором дождь идёт потому, что тучи набухли влагой, в котором всё подчиняется законам, которые мы понимаем, или хотя бы думаем, что понимаем.
Через час Дениса погрузили в вертолёт. Он был ещё жив. Док сказал, что нейротоксин начал разрушаться сам, что организм боролся, что шанс есть. Слабый, но есть.
Мы остались на базе ждать утра. Сидели в большой армейской палатке, пили горячий чай из термосов и молчали. Артур спал, завалившись на спальник прямо в ботинках. Илья заполнял медицинские отчёты при свете налобного фонаря. Марина сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу, и я чувствовал, как её дыхание становится медленным и ровным.
— Знаешь, — сказала она вдруг, — я ведь правда злилась. На тебя. За то, что ты согласился. За то, что не отказался. За то, что полез.
— Знаю.
— А сейчас не злюсь. Сейчас я просто рада, что ты живой.
Она взяла мою руку в свою. Её пальцы были по-прежнему холодными. Я сжал их.
— Я тоже рад, — проговорил я.
Мы сидели так до рассвета. А утром пришёл Коля Чернов и сказал, что спелеологическое сообщество уже в курсе. Что через пару дней в Абхазию прибудет международная экспедиция, с вооружённой охраной, с биологами, с оборудованием, которое может зафиксировать и изучить то, что мы нашли. Что пролом запечатают, если понадобится. Что на этот раз будут готовы.
Я выслушал его и кивнул. Мы, люди, должны были решить, что с этим делать.
Но это будет потом. Не сейчас. Сейчас же я стоял у входа в палатку и смотрел, как рассвет медленно разгорается над Арабикой. Облака поредели за ночь, и впервые за четыре дня между ними проступило небо, бледно-голубое, с розовой полосой на востоке, там, где за хребтом начинался Главный Кавказский водораздел. Свет заливал альпийские луга мягким, акварельным золотом, и мокрая трава блестела, как россыпь мелких бриллиантов. Внизу, на склонах, просыпались буковые леса. Кроны горели жёлтым, оранжевым, багряным. Ещё ниже, в долине, клубился утренний туман, из которого торчали тёмные верхушки пихт. Где-то далеко, у самого горизонта, тёмной полоской лежало Чёрное море, и над ним парили чайки, белые точки на фоне серо-синей воды.
Марина подошла и встала рядом. Она выспалась, хотя спала, наверное, часа три, не больше. Её лицо было спокойным, усталым, но уже без того белого, напряжённого выражения, которое я видел последние сутки. Она протянула мне кружку с кофе, чёрным, крепким, без сахара, как я люблю. Я взял. Кружка обжигала пальцы, и это ощущение, простое, бытовое, мирное, показалось мне невыносимо ценным.
— Коля говорит, что вертолёт с Денисом приземлился в Адлере, — сказала она. — Его перевели в реанимацию. Состояние тяжёлое, но стабильное. Врачи говорят, что антикоагулянт начал выводиться из организма. Кровотечение остановили.
— Хорошо.
— Ещё говорит, что МЧС закрывает вход в пещеру до прибытия специальной группы. Через двое суток. Пока что поставят заграждение и камеры.
Я кивнул. Посмотрел на входную воронку, едва видную отсюда, на её мокрые, обросшие мхом края, на тёмный провал, из которого поднимался слабый пар. Где-то там, на глубине полутора километров, за сифоном, за проломом в минеральной стене, в невозможном подземном саду, продолжалась жизнь, начавшаяся задолго до динозавров, задолго до рыб, задолго до всего, что мы привыкли считать живым. Существа без глаз щёлкали суставами в вечной темноте, скользили по стенам над термальными озёрами, охотились на бледных многоножек и безглазых «мышей», не подозревая о том, что над ними, за километровой толщей камня, светит солнце, растут деревья, ходят люди и летают чайки.