И запах. Я остановился, поднял голову, втянул воздух. Обычно глубокие зоны Верёвкина пахнут влагой, глиной, и как это не удивительно, ничем. Здесь же к этому примешивалось что-то другое. Тёплая, влажная, органическая нота, которую я не мог так сразу определить. Как парник. Или как аквариум, в котором слишком давно не меняли воду.
— Чуете? — спросил Артур.
Он стоял впереди.
— Да, — ответила Марина, помолчав. — Пахнет как в теплице. Только с чем-то кислым.
— Сероводород, — уточнил Илья, принюхиваясь. — Слабая концентрация, но отчётливая. И метан, если не ошибаюсь. Анаэробные процессы. Где-то здесь идёт микробиальное разложение или хемосинтез.
— На этой глубине? — удивился Кронберг.
— Почему нет? Есть ведь данные по Мовиле, пещере в Румынии. Она была запечатана пять с половиной миллионов лет. А когда в восемьдесят шестом её вскрыли, то внутри нашли целую экосистему. Пауков, водяных скорпионов, пиявок — все слепые, все депигментированные. Они питались бактериальными плёнками, которые получали энергию из сероводорода. Полная автономия от поверхности. Сорок восемь видов, из которых тридцать три оказались неизвестны науке. И сейчас даже вроде больше, насколько я помню.
— Сорок восем видов в запечатанной дыре, — протянул Артур. — Ничего себе.
— Мовиле маленькая, — добавил Илья. — Общая длина ходов около двухсот метров. Если здесь что-то подобное, но в масштабах Верёвкиной, с её объёмами и геотермальным подогревом, то…
Он не договорил. Но все поняли.
Жена достала лазерный дальномер и направила луч в темноту.
— Тут огромный зал. Шестьдесят метров минимум.
— Здесь пахнет не так, — заметил Илья.
Док снял перчатку, провёл пальцем по стене. Посмотрел.
— Какой-то налёт. Органика.
Денис кашлянул.
— Митрич говорил, что нашёл «что-то интересное» на минус тысяче четырёхстах. Может, это оно?
— Мы на тысяче двухстах, — задумчиво проговорил я. — До его лагеря ещё двести метров вниз. Ладно, не расслабляемся.
***
Минус тысяча триста. Тут начались странности, которые я не мог списать на геологию. И скажу сразу, в этих местах мне раньше бывать не доводилось.
Стены изменились. Известняк, привычный, серо-белый, с прожилками кальцита, постепенно уступил место более тёмной, красновато-бурой породе. Текстура стала другой, не слоистой, а как бы волокнистой, с длинными параллельными бороздами, будто камень когда-то давно тёк, как густая смола, и застыл в движении. Марина то и дело останавливалась и трогала стены, водила лучом фонаря по бороздам.
— Это не известняк, — произнесла она наконец.
— А что?
— Не знаю. Похоже на метаморфизованный туф. Или… нет, не знаю. Я такого никогда не видела.
— Да здесь прямо тропики, — пробурчал Артур.
Температура поднялась до пятнадцати градусов. Потом до восемнадцати. Мы расстегнули верхние комбинезоны, и я почувствовал, как пот проступает на спине, на груди, под шлемом. Влажность стала реально стопроцентной. Капли конденсата собирались на козырьке каски, на металлических частях снаряжения, на стёклах часов.
— Фу, что так жарко?
На уступе перед очередным спуском я нашёл первый след. Рюкзак. Маленький, штурмовой, из тех, что надевают под основной транспортник. Бирка «Deuter», застёжки расстёгнуты, содержимое вывалено. Две пачки сублимированной еды. Моток репшнура. Зажигалка. Налобник «Petzl Duo» с разбитым стеклом.
— Это Севкин, — тихо произнёс Илья, наклоняясь вперёд.
Он узнал рюкзак. Сева Полунин, двадцать один год, один из четвёрки Митрича. Док учил его на курсах подземной медицины прошлой зимой.
— Уверен?
— Угу.
Я присел, посветил фонарём на пол. Глина вокруг рюкзака взрыта, размазана, как если бы кто-то скользил и падал. Следы ботинок, неровные, хаотичные. И ещё что-то. Широкие, мокрые полосы, тянущиеся к краю уступа и дальше, вниз, в темноту. Словно по глине протащили что-то тяжёлое и влажное. Что-то шириной в полметра.
— Не нравится мне это, — сказал Артур.
Впервые за весь спуск его голос прозвучал без обычной бравады.
— Мне тоже, — ответил я. — Поэтому держимся вместе. Никто не отходит.
— Интересно, что здесь могло произойти? Нападение?