— Кто напал?
— Не знаю.
— А может, они это… сами?
— В каком смысле, сами?
— Не знаю, — пожал плечами Док. — Крыша поехала у кого-то. Бывает ведь такое.
— Ладно. Найдём Митрича, тогда и узнаем.
***
Мы спустились ещё на пятьдесят метров по наклонной галерее и вышли к пролому. Сначала я не понял, что вообще вижу. Стена в конце галереи, массивная, из той же красно-бурой породы, имела в себе отверстие. Не естественную трещину, не промоину, а рваную дыру с неровными краями, метра полтора в диаметре. Вокруг на полу лежали обломки камня, и среди них валялся геологический молоток с потёртой деревянной ручкой и шлямбурный бур. Инструменты Митрича.
Края дыры поражали. Стена на срезе оказалась тонкой, сантиметров двадцать, но невероятно плотной. Внутренняя поверхность, обращённая в ту сторону, куда вёл пролом, покрывал тонкий, почти стеклянный слой минеральной корки, гладкий, переливающийся в свете фонарей тусклым перламутром. Эта стена не просто отделяла одну часть пещеры от другой. Она запечатывала. И главное, этот маршрут я не знал.
Из дыры тянуло теплом. Густым, плотным, влажным, как из оранжереи тропического сада. И запах ударил в полную силу. Не аквариумный, а живой, насыщенный, многослойный. Гниющая растительность, сернистый привкус, что-то сладковатое, почти мускусное.
— Боже мой, — прошептала Марина.
Я протиснулся в дыру первым. Включил мощный ручной фонарь и направил луч вперёд. И замер.
— Твою мать! — вырвалось у меня.
За стеной лежал совсем другой мир. Пространство раскрылось в громадный зал, настолько большой, что луч моего фонаря, рассчитанного на триста метров, терялся в темноте, не достигая противоположной стены. Потолок угадывался где-то высоко, метрах в сорока, может, пятидесяти, тёмный, покрытый чем-то, что поначалу я принял за натёчные формы, но потом различил иное. Свисающие вниз плотные, перепутанные массы, похожие на корни мангровых деревьев, только серо-белые, полупрозрачные, с утолщениями на концах, из которых сочилась мутная жидкость.
Пол зала уходил вниз полого, и на этом склоне, насколько хватало света, росло нечто. Не деревья, не трава, не мох, а нечто среднее, не имеющее земного аналога, который я мог бы подобрать. Стебли, толстые, как моё предплечье, восково-белые, с лёгким желтоватым оттенком, поднимались из каменистой почвы на высоту человеческого роста и ветвились наверху, раскрывая плоские, мясистые пластины, напоминающие шляпки гигантских грибов. Между стеблями змеились по земле горизонтальные побеги, покрытые мелкими бугорками, из которых сочилась та же мутноватая влага. Густой подлесок из более мелких форм заполнял пространство между крупными стеблями, мягкие, студенистые наросты, фестоны и гребни, белёсые, розоватые, с редкими вкраплениями тускло-оранжевого.
Всё это росло, жило, дышало. Я чувствовал это. Не метафорически, а буквально. Воздух двигался, тёплый поток поднимался снизу, от невидимого пока источника тепла, и нёс с собой густую влагу и органические испарения. На стеблях выступали капли конденсата. Когда я посветил фонарём на ближайшую «шляпку», она едва заметно шевельнулась, сократилась.
— Это не грибы, — пробормотала Марина из-за моей спины.
Она пролезла следом, беря меня за руку, чуть выше локтя.
— Это… я не знаю, что это. Хемосинтетики? Тут нет света, а значит, фотосинтез невозможен.
Марина отпустила мою руку и подошла к ближайшему стеблю. Присела на корточки, разглядывая его основание. Как оказалось, стебель выходил из рыхлого субстрата толстым корнеобразным основанием, покрытым тонкой плёнкой влаги, и поднимался вверх, слегка изгибаясь, как стебель подсолнуха, ищущего солнце, которого здесь не было и никогда не существовало.
— У него нет хлорофилла, — проговорила она, будто рассуждая вслух. — Вообще никакого пигмента. Восково-белый. Значит, он получает энергию не от света.
— Как трубчатые черви у гидротермальных источников? — спросил я.
— Возможно. Рифтия, например, живёт за счёт симбиотических бактерий, которые окисляют сероводород. Черви вырастают до полутора метров и вообще не имеют пищеварительной системы. Всё за них делают бактерии внутри тела.
Она осторожно прикоснулась к стеблю кончиком пальца. Поверхность подалась, как плотный желатин, и тут же вернулась в прежнюю форму.
— Он упругий. Живой. Чувствуешь, как пульсирует?
Я положил ладонь на стебель. Действительно, под восковой кожицей ощущалось медленное, ритмичное сокращение, как будто внутри что-то перекачивалось. Жидкость, питательные вещества, газы. Организм дышал и питался, используя тепло и химию подземного источника, в абсолютной темноте, в полной изоляции от всего, что мы считали нормальной биосферой.