Самарин чуть боднул головой, высвобождая шею из воротника.
— Это вы о чем? — спросил Алтунин и почувствовал, как гулко стучит кровь в виски от возбуждения.
— О том самом. Изволь принять пресс! И заруби на носу: заказ государственный!
Алтунин невольно передернул плечами. Нет, нет...
— Чего это тебя перекосило? — спросил Самарин уже мягче. Его собранность сразу как бы пропала, стала заметна одутловатая полнота. — Ответственности испугался? Не робь, Сергей! Ты же у нас гордость цеха.
— Ну, а что теперь будет с электросигнализатором?
Самарин тяжело вздохнул.
— А то и будет, что будет: кому выговор, кому по шапке за такую рационализацию. И мне перепадет за потворство. А само изобретение — в тот самый ящик... Скатерщиков же, чего доброго, калекой на всю жизнь останется.
— Вылечат, — обнадежил Сергей. — А пресс я принимать не буду.
Самарин недоуменно вскинул на него глаза.
— Это еще почему? Ты соображаешь, что говоришь?
— Да вроде бы. Не могу я, Юрий Михайлович... И не в ответственности дело. Ответственности никогда не боялся. Готов и за аварию сегодняшнюю отвечать. Я в ней больше всех повинен!
— Ты? — Щеки Самарина вздулись сердито.
— Я... Догадывался ведь, чем все может обернуться, а не настоял перед Шугаевым... И вам ничего не сказал.
Самарин с удивлением слушал все это. Теперь его плотные, крепкие щеки дрожали от смеха. Не выдержав, перебил Сергея:
— Черт вывернутый, вот кто ты! Все это в тебе, парень, от алтунинской породы. Твой батя тоже всегда бурлил, все на весы сердца брал. Был Человеком с большой буквы, а не человечишком. За весь мир готов был ответственность взвалить на себя, а было ему в ту пору столько же лет, сколько тебе сейчас... Может, и менее того...
Голос Самарина звучал непривычно ласково, вроде бы говорил совсем другой человек. Добродушно, по-отечески:
— Ты думаешь, я не остерегал Скатерщикова, не предупреждал Шугаева? И Кирку ремнем хотел выпороть, да неудобно — совершеннолетняя. Чуть что, грозится из дому уйти. Оставьте, говорит, свою тираническую заботу о потомках. Все вы, молодые-то, наподобие селитровой ванны: готовы в любую минуту взорваться.
— Ну, и как реагировал Шугаев, когда вы его предупреждали?
— Да никак. Меня стал убеждать: такие дела, мол, без риска не делаются; наверное, когда строили первую в мире атомную электростанцию, тоже находились осторожные — боялись, не взорвется ли...
— И убедил?
— Убедил. Если хочешь знать, я так полагаю: раз уж задумано автоматизировать свободную ковку, значит, она будет автоматизирована. Скатерщиков не по тому пути пошел — найдется другой, который отыщет правильный путь. Неизбежность, одним словом.
— А что случилось с электросигнализатором?
— Будем расследовать. Пока его испытывали как измеряющий прибор, все шло нормально. Потом решили испытать как управляющее устройство, и тут-то заготовка вылетела, пробила экран, за которым стоял Скатерщиков.
— А я все-таки на пресс не пойду, Юрий Михайлович. Не нравится мне Петенькина бригада. На кой черт мне эти индивидуалисты?!
— Пойдешь, Сергей Павлович. Пойдешь. Завод подводить не станешь... И бригаду на свой лад переделаешь...
Алтунин знал: тому, кто отдает себя делу без остатка, бояться ответственности нечего. И все-таки нервничал: государственный заказ!.. А бригада в разброде. И психологическая обстановка там хуже некуда: авария, бригадир в больнице, Панкратова отчислили за драку, всех лишили премии — одно к одному!
Молодые ребята из молотовых бригад, которых еще вчера Скатерщиков презрительно называл «салажатами», сегодня подтрунивают над бригадой гидропресса: «Опростоволосились, задаваки, по всем статьям!» Но выполнять-то государственный заказ придется этим «опростоволосившимся задавакам». Давай, Алтунин, изворачивайся! Никому нет дела до того, как и с чего ты начнешь. А вот в конечном результате заинтересованность всеобщая. Государство заинтересовано! Чего уж больше!
Однако для тебя самого, Алтунин, очень важно, с чего начать. Чтобы не оказаться в ложном положении. Чтобы сразу повернуть все круто. Не дать оседлать себя, как они оседлали Петеньку! И в то же время не выдрючиваться, стараясь выглядеть идеальным руководителем. Рабочего человека не обманешь. Он очень скоро разгадывает всякую фальшь. А сфальшивишь с самого начала, не будет тебе ни веры, ни уважения потом. Сам провалишься и дело провалишь...