Тут не было места человеческим тревогам, извечным желаниям человека быть первым во всем и всегда. Здесь жизнь спала, медлительно совершая годовые циклы.
Алтунин мог спокойно лежать на прохладной траве, думать о Кире, грезить о звездных кораблях. Он мог так же спокойно бродить по тайге и размышлять о чем угодно. Или подняться на перевал и дышать резким, пронизывающим ветром. Покой был разлит вокруг, покой и солнечная тишина.
Но странное дело, и Алтунин, и все остальные даже здесь, среди пихт и сосен, говорили о ковке. Покоя не было в их душах. Они слишком глубоко вошли в заводскую жизнь. И здесь только переосмысливали ее, придавая ей еще большую значимость. То был их взлет, когда вдруг начинаешь понимать и прошлое, и настоящее, и будущее, когда лукавые мелочи повседневности отлетают от тебя, как «угар» от слитка. Ты как бы начинаешь видеть корень всего: человек живет не для себя, а для людей, и весь он принадлежит им. Что есть ты в потоке бытия? Какую бы гордыню ни носил в своей груди, ты живешь для народа и не жди от него похвалы, старайся не ради похвал. Только в таком бескорыстии значимость твоего существования. С достоинством пройди сквозь победы и поражения, не ища уединенной внутренней свободы. Тому, кто с народом, она не нужна...
Все это они открывали друг другу у вечерних костров. И если даже Алтунин рано или поздно должен будет уйти и уйдет из бригады, все это не исчезнет из их жизни, — в это он верил твердо.
Из больницы Скатерщиков вышел бледный, осунувшийся, но задора не утратил. Зашел в прессовое отделение, окинул хозяйским взглядом пролет, спросил у Сергея:
— Ну как, справляешься? Слышал, вроде впустую куете?
— Почему же впустую? Ковали опытные валы.
— Ну и что?
— Все в ажуре. Дело не в нас, а в мартеновцах.
— Тогда чего же вам надрываться — пускай мартеновцы опыты ставят.
— А мы валы больше не куем... Пока. Вот оборудуют в мартеновском вакуумную камеру, она выдаст сталь высокого качества — снова начнем. А сейчас выполняем другие заказы, помельче.
— Ну-ну, мельчите...
Скатерщиков рассчитывал, конечно, на восторженную встречу в бригаде: ведь он считал себя пострадавшим за общее дело. Да и Сергею казалось, что ребята обрадуются своему законному бригадиру. Но ничего такого не произошло. Встретили Скатерщикова довольно-таки сухо: ни о чем не расспрашивали, не пригласили даже на очередную вылазку в тайгу. Это пришлось сделать Сергею.
— Мы тут собираемся в субботу и воскресенье на байдарках по реке погулять. Присоединяйся...
— Не могу позволить себе такую роскошь, — солидно отказался Скатерщиков. — Пока лежал в больнице, дел поднакопилось.
Какие это были дела, он не сказал, и Сергей не стал расспрашивать.
— Как знаешь. Когда намереваешься бригаду принять?
— Вот когда придет время ковать настоящий вал из стосорокатонного слитка, тогда и приму. Сейчас беру отпуск, мне положено. Не хочется силы тратить на все эти случайные поковки.
— Куда едешь?
— Да никуда. Здесь буду... драться за свой электросигнализатор. Если не раздумал — помоги.
— Чем могу — помогу. Читал в бюллетене о проекте Карзанова?
— Читал.
— Так вот, я слышал, что главный инженер Лядов хорошо относится к этому проекту. Другие инженеры — тоже.
— Я еще слышал, будто саму идею применить здесь у нас изотопы ты ему подал?
— Такими идеями технические журналы набиты от корки до корки.
— Мало ли что... Ты и не нужен Карзанову как мыслитель. Ты ему нужен для другого. Попомни: он на всех совещаниях тебя вперед себя выставлять станет. Мол, рабочий выдвинул идею. Ты ему нужен как таран. Было такое тупое орудие в древние века: им в осажденных крепостях дубовые .ворота вышибали.
— Читал.
— Карзанову нужен твой рабочий авторитет. Он даже соавторство предложить может.
— Уже предлагал.
— Вот-вот, — воодушевился Скатерщиков. — И ты, конечно, отказался?