Я не прожил с Ридлейс и месяца, когда они меня выгнали. Просто они поймали меня за тем, как я трахал их старшую дочку на кровати. По-видимому, это было огромное табу. И это реально вывело Ноя из себя. Он обвинил меня в том, что я совершил это дерьмо нарочно, потому что ничего лучшего со мной случиться просто не могло. Это было не так. Меня действительно было на всех плевать. Кроме него. И до сих пор остаётся так. Мама просила меня присмотреть за ним, прежде чем проделала дыру в своей башке. Так я и сделал. Ной был счастлив. Он любил и заботился об этих людях. У него были все шансы, чтобы процветать. Чтобы стать кем-то иным, а не грёбаным стоком общества. У него был большой потенциал. У него было то, чего я не хотел. Будущее. И я был единственным, кто тянул его на дно. Я был напоминанием той ямы, из которой мы выбрались. Напоминаем о том, что нас заставлял делать отец. Я был тем, в ком он явно не нуждался. Так что я отстранился от его жизни настолько, насколько мог. Мы виделись в школе — куда я старался ходить, — а также на ежемесячных визитах на кладбище к маминой могиле. Но по большей части, я старался держаться от него подальше.
После шести месяцев пребывания Ноя в другой семье, как раз перед нашим шестнадцатым днём рождения, я, в конечном итоге, каким-то задним местом оказался в дерьмовом доме на другом конце города. Мой приёмный отец был своего рода простым рабочим, сварщиком по имени Дроски, который любил выпивку так же, как и своих женщин. Дешёвых и мокрых. Он имел дело с наркотой на стороне. Героин, таблетки и марихуана.
— Пособия, которое я получаю на кормление твоей задницы не достаточно, ребёнок. Если хочешь остаться здесь, ты должен зарабатывать на своё содержание.
Дело, на удивление, пошло у меня легко. Но опять же, было не так уж и сложно продавать наркоту старшеклассникам, которые хотели весело провести время. Я толкал таблетки и марихуану чертовски быстро. Наличка была очень хорошей. Дро забирал свою часть, большую долю процентов, но он не был полным козлом. Он позволял мне сохранять часть заработанных денег.
Я многому научился у него.
— Ты не должен гадить там, откуда ешь, — я усвоил этот урок. Два сломанных ребра, разбитая губа и сломанный нос. — Ты будешь работать на меня, ребёнок, ты ведь прекрасно запомнил, что нельзя брать моё дерьмо.
Ошибочно было думать, что я могу взять что-то из его препаратов для своего личного использования. Видимо Дро вёл полный учёт по количеству своих продуктов. Здесь. На полу, чувствуя, словно меня сбил грузовик и со вкусом собственной крови, которая покрывала внутреннюю поверхность моего рта, я смотрел мимо вытянутой руки на его жесткое, бородатое лицо, в блестящие, похожие на стеклянные шарики глаза, направленные на меня. Много было сказано в те несколько длительных минут напряжённого молчания, чего нельзя передать словами. Но когда я, наконец, взялся за его мозолистую руку, и он помог мне подняться на ноги, могу заверить, что-то изменилось. Взаимное уважение и понимание. Он не отвёз меня в больницу. Он сделал следующую хорошую вещь — закурил косяк и передал его мне. Лучшее лекарство за всю мою жизнь.