Полная решимости проваляться в кровати остаток дня, я накрылась одеялом, но продержалась недолго. Возможно, кто-то другой и мог бы валяться день-деньской ничего не делая, но меня безделье только угнетало. Поэтому, кряхтя и стеная, как старое привидение, я сходила в душ, оделась в выходное платье – светло-лимонное, с мягким корсетом, и отправилась в столовую. Та была почти пуста – только Норманн рассеянно ковырялся вилкой в тарелке, выуживая из листьев салата кусочки помидора. Уже на правах хорошей знакомой, я подсела к нему.
- Отчего грустим?
- Харми в больнице, - поведал беднарец. – Избитый…
Я вытаращила на него глаза. Что Харми, что Норманн, оба были спокойными ребятами, плюс новая обстановка – не место и не время показывать характер. Что могло случиться?
Оказалось все донельзя банально – языковой барьер помешал двум хорошим людям объясниться по-человечески. И в больничном крыле на самом деле лежал не один только Харми, но еще и третьекурсник из Данзака. Когда я, наконец, выпытала у Норманна причины их размолвки, мне стало смешно. Одно слово (в прямом смысле) – у Данзакцев богиня виноделия, свято почитаемая и любимая, у Беднарцев – богиня обмана. Лалейи. Беднарцы вообще считают ложь страшнейшим из грехов, а жрецов этой богини преследуют по всей стране. Третьекурсник из Данзака – из семьи жреца Лалейи, о чем с гордостью и поведал Харми вчера за ужином. Я уж не знаю, что их вместе свело и как они друг друга поняли, говоря на Верейском, но звезды совпали так, что Норманн в это время как раз был несколько занят общением с Маликой. Никто не видел, как эти двое вышли, никто не слышал драки, а обоих нашли на площади у фонтана уже после отбоя, когда Норманн забил тревогу. Теперь обоим грозит отчисление – уже бы за ворота выставили, но эла протектора в Университете нет, третий день как король к себе вызвал.
- Это же глупость, отчислять их из-за простой путаницы! – причину размолвки я поведала мейстре Вену, потому как встретила ее первой, примчавшись в лекарское крыло.
- Есть правила, эль Годур, - мейстра была занята подготовкой практического занятия и, раскладывая инструменты вокруг стола с муляжом, на меня не смотрела. – Любые драки запрещены уставом. Который, кстати, они обязаны были выучить. Как и вы.
- Мы учили, - пробормотала я не слишком уверенно. На самом деле никто, конечно, эту книжицу не читал – она была заброшена в шкаф в первый же день. И мейстра Вену это тоже понимала, судя по скептической улыбке. – Но разве нельзя что-нибудь придумать?
- Придумывать – это задача эла протектора, - отрезала Вену, все же посмотрев на меня. – Дождитесь его, объясните ему ситуацию или попробуйте похлопать ресницами – вдруг поможет?
Она откровенно издевалась, выводя меня из себя. Уж не знаю, чем я так не понравилась мейстре, что заметила эту неприязнь еще на экзамене. И помощи от нее я явно не дождусь. Как и разрешения посетить Харми.
- У вас какая-то нездоровая тяга к больным, - колко заметила Вену на мой вопрос. – На вашем месте, я показалась бы докторусу.
Чтобы не наговорить гадостей в ответ и не быть отчисленной в тот же день, я предпочла уйти. Норманн, которого тоже не пропустили к Харми, скорбно ссутулившись, сидел на крыльце.
- Мы дождемся эла Ди-Галона и поговорим с ним, - пообещала я.
Однако поговорить не удалось. Не желая случайно упустить эла протектора, мы заняли стратегическую позицию на лестнице у его кабинета. Минул час, два, солнце перевалило зенит, а мы успели окончательно замерзнуть на продуваемых сквозняками ступенях, но Ди-Галон не спешил почтить вверенные ему стены своим присутствием. Мы коротали время за перелистыванием учебников – книги из библиотеки выносить не разрешали, поэтому пришлось довольствоваться тем, что завалялось с пятницы в сумках.
Маларик так и не появился. Зато нашелся Маскели – со своего аванпоста на ступенях, мы отлично видели, как он поднялся на свой этаж и скрылся в кабинете. Выглядел стихийник при этом не то чтобы лучше, но хотя бы уже не походил на вурдалака.
Вечером, прождав бесцельно целый день, я все же отправилась домой – пришла записка от мамы, отец вернулся. И жаждал видеть блудную дочь. С тяжелым сердцем я подчинилась, понимая, что приятного в этой встрече будет мало.
Как ни странно, но бури помогла избежать именно моя истерзанная мордашка. Только увидев, в каком виде мое лицо, эл Годур побелел, покраснел, а затем подскочил на месте:
- Кто посмел?!
Его рев, наверное, было слышно даже на улице. Папа у меня такой – ему во дворце даже прозвище дали «Верный Лев» - за преданность и внушительность. Ростом под два метра, папа обладал комплекцией гурмана и голосом, способным перекрыть рев пещерного тролля. Этого обычно хватало для того, чтобы иностранные послы вели себя тише воды ниже травы. Разозлить его было сложно, а успокоить еще сложнее.