А папа знал. Иначе чем объяснить его согласие на брак? Защищать и оберегать, значит? А мне ничего говорить не нужно?
Зарычав от злости, я кинулась к вещам.
Утро в доме эла Годур началось со страшного грохота. Погруженный в сонную дремоту дом вздрогнул до основания, разбудив всех, вплоть до сонно ворочащейся у плиты кухарки.
Я удовлетворенно посмотрела на расколотый в мелкое крошево фарфоровый чайник и потянулась к следующему прибору. Им оказалась сахарница.
ХРЯСЬ!
- Эль Годур, пожалуйста… - попыталась уразумить меня Машка, но я кинула на нее грозный взгляд:
- Не мешай.
ХРЯСЬ!
По лестнице раздался топот, мне было видно, как первым бежит Элиас, для разнообразия заночевавший дома, а следом тяжело переваливается папа. Оба в ночных сорочках и со шпагами.
Я цапнула блюдо для меренг и отправила его в полет.
ХРЯСЬ!!!
- Данари?! – увидев меня, оба замерли в проеме кухни.
Элиас отмер первым:
- Ты что, сдурела?! – возопил он, но я выставила вперед деревянную колотушку и предупредила:
- Тебя это не касается. Уйди с дороги.
- Ты что вытворяешь? – сиплым со сна голосом удивился папенька, запахивая на внушительном животе подлетевший к нему халат. Всегда напомаженные и аккуратно уложенные усы торчали в разные стороны.
Я, не оглядываясь, нащупала чайную чашку.
ХРЯСЬ!
- Договор, значит? – прошипела, словно заправская кобра. – Не торопиться, значит, с женитьбой? РАСТОРГНУТЬ ПОМОЛВКУ ЗНАЧИТ?!
Невольно усиленный моими эмоциями голос разнесся по дому. Уже не разбирая где что, я провела колотушкой вдоль полок, угробив больше половины посуды разом. На пол со звоном посыпались осколки, но это мой гнев ничуть не умерило.
- За девятнадцать лет у вас не нашлось минутки, чтобы рассказать мне правду? – с горечью выплюнула я, блуждая взглядом по кухне.
- Какую еще правду? – Элиас отошел в сторонку, но картина, разворачивающаяся перед ним, была слишком занимательна, чтобы просто уйти. Я закинула колотушку на плечо и указала на папеньку дрожащим подбородком. Не знаю, чего во мне было больше, обиды или гнева:
- А ты спроси. Спроси у нашего дипломата… Судьба, значит? – я снова повернулась к отцу. – Значит, какой-то мальчишка наплел тебе с три короба про двух Единственных и ты поверил?
- Данари… - вздохнул папа, наконец, догадавшись о чем я. Усы печально обвисли. – Давай пого…
- Ну нет! – свирепо покачав колотушкой, я обошла его по кругу и выскочила в холл, где обнаружила маму. – Хватит! Наговорились! Вы заодно с этим прохвостом, с этим… манипулятором! А на моей стороне кто? – продолжая кричать, я бегом поднялась наверх и, заскочив в свою комнату, с шумом ее захлопнула и заперла.
Ругаясь и размазывая по щекам слезы обиды, выволокла из-под кровати огромный чемодан. Распахнув шкаф, ворохом сгребла оттуда платья.
- Доченька… - за дверью раздался голос мамы, дрожащий и печальный. Еще бы. Я никогда не была склонна к истерикам, только Маларик мог вывести меня из себя одним своим присутствием, со всеми остальными я была на удивление терпелива… Была.
Не обращая внимания на тихий стук в дверь, я затолкала остатки вещей в чемодан, сунула в карман шкатулку со всякими дорогими сердцу безделушками и потащилась к окну. Второй этаж, чемодан можно сбросить, а я могу по дереву – помнится, в юности не раз лазала по нему… Эх, лишь бы ветки под моим весом не сломались…
- Кьереми.
Я замерла. Почудилось?
- Кьереми, открой дверь, - нет. Не послышалось. Маларик! Вызвали уже! Предатели!
- Сам открой, если такой умный, - пробормотала я. Порталы внутри дома заблокированы, двери добротные, дубовые, в них можно биться хоть до морковкина заговенья.
Решительно перекинув ноги через подоконник, я примерилась к ветке. Она не выглядела такой уж толстой, но единственная свисала достаточно близко к окну и я понадеялась, что успею перебраться на другую прежде, чем эта сломается. В конце концов, выбора у меня нет, как и другого выхода.
Эх, вспомним детство… Ой. Мама. Нет. Нет-нет-нет-нет!
Гибкие по весне ветви тополя сначала ощутимо прогнулись под моим весом, заставив почувствовать себя кошкой, четырьмя лапами вцепившейся в покачивающуюся верхушку забора, а затем с мерзким хрустом надломились. Не успев даже пискнуть, я рухнула на землю.
То есть, должна была. Но вместо этого упала на что-то мягкое. Да и окружающая обстановка резко сменилась: вместо голубого неба с росчерками деревьев, перед моими глазами оказалась люстра на потолке. И злющее лицо Маларика. Пожалуй, таким злым я его еще не видела.