Оно не заставило себя ждать, и тонюсенькие радужные молнии впились в тела моих напарников прямо из соседних фибр. Те безропотно обменивали свои знания, свою память, своих ос, на профессиональные навыки, и приземлялись, теряя цвет, и врастая невидимыми ворсинками в ткань моей душеньки.
— Мне тоже можно? — забеспокоился я о своём месте в родном фибро-строю.
— Успеешь, — крикнул Скефий и швырнул мимо меня несколько разноцветных фибр, целясь в свободные соты, остававшиеся кое-где на швах.
Что тут началось! Мир… Нет. Не мир, а всё Небытие вздрогнуло, как от многотонного атомного взрыва.
— Ты что наделал?! — оглушительно воскликнула Кармалия. — Сам это придумал? Что там вместе с фибрами было?
— Мама, всё хорошо. Там наши, и ещё кое от кого из второго круга, — бросились успокаивать Кармалию дочки.
— Цыц! — прикрикнула на них мировая мамка и снова обратилась к сыну: — Я не дура, и из ума пока не выжила. Признавайся, что подбросил вместе с подарками?
— От себя, от парней, от старших девчонок… — начал мямлить Скефий, явно чувствуя себя виноватым.
— Ты кого из Головастика сделать собрался? В кои-то веки родился обыкновенный мальчишка с редчайшим взглядом на мир, на жизнь, а ты его, что? В кого перекрасить захотел? Ну-ка, повинился мамке!
— Попросила сестрёнка. Как ей откажешь? — оправдывался Скефий.
Я обмер. Нет. Не от непонятной перепалки мировой мамки с нашкодившим оболтусом сыном, а от происходившего с моей душой.
Лежавшая на тверди душа сама заполнила все пробелы фибрами-подарками от Скефия, его братьев и сестёр, и начала переливаться ярким золотым свечением. И, вроде как, взялась набирать внутрь себя что-то воздушное. Начал появляться душевный объём.
Трещинки и морщинки между фибрами стали исчезать. Перелив, пробегая яркими золотыми полосками, раз за разом отбеливал каждую фибру отдельно и всех вместе. Появлялся яркий белый свет из каждого уголка и закоулка просыпавшейся или оживавшей души. Из каждой фибры. Из каждого осколка.
А мамка продолжала серьёзный разговор с сыном и не обращала никакого внимания на оживавшую душу. Я не сразу понял, что мне теперь места в своей душе не хватило. А когда прозрел и осознал весь ужас, тогда и взвыл сиреной, перебивая и Скефия, и Кармалию:
— А я? А меня? Что теперь будет? Куда мне податься? Я теперь что, умру? Или в кастрюлю? Это же почти одно и то же. Как же вы могли?
— Ещё чуточки и… — вещал неуместные прибаутки Правдолюб.
— Что подбросил? — ревела Кармалия на Скефия. — Что-то от неё? Что вы задумали, ироды?
— Всё будет хорошо, — говорили хором Ливадия и её «разбитоколенная» сестра. — Мамочка, так надо.
— Сейчас всё устроится, и все успокоятся! — перекричал всех Добрый Магарыч-Макарыч.
* * *
Я оглох. Просто, пожелал ничего слышать, и всё. Захотел, и оглох. Зачем слушать, или зачем думать, если всё вокруг стало неправдоподобным и абсурдным? Бредовым и бессмысленным. Вздором и чушью. Чепухой и ахинеей.
Если до этого мы обитали хоть в каком-то упорядоченном царстве небывальщины по имени Небытие, сейчас и оно рухнуло. Смысл стал бессмыслицей, существование сравнялось со смертью, разум стал безумием. Что делать дальше – неизвестно. Да, и нужно ли?
Я запутался окончательно и отстранился от всего окружавшего.
«Пусть само успокаивается. Что натворили, ироды! А ещё “миры”, — жужжало во всех моих частях тела, то ли мыслями, то ли чувствами, то ли осами. — Как можно даже самую меленькую фибру так обижать? Так обманывать? Так обнадёживать и… Так всё нарушить?»
«Разуй глаза! — неожиданно зажужжали все мои осы разом, не давая окончательно уйти в себя и отключиться. — Вся вселенная для тебя здесь комедию ломает, а ты… Забыл, что весь мир для одной-единственной былинки? Сейчас ты та самая былинка и есть!»
— Тихо вы. С Правдой сговорились? — осадил я зарвавшихся памятеносов.
«Сговорились! — оглушительно рявкнули в ответ осы недовольным голосом рассерженного мира мужского рода. — Для души твоего Александра нужно, чтобы ты всё видел и запомнил. Смотри. Слушай. Страдай».
— Место для меня уже тю-тю. А снова дра… Рва… Из-за меня одного ранить мамку не дам! — ответил я гневной отповедью осам или вселившемуся в них миру дерзко и довольно громко.
* * *