Всё кажется сложным, но ты не бойся и не сопротивляйся. Верь в себя и в неё. А потом всё случится. Увидишь.
Кармалия закончила инструктаж, и я уже хотел начать лечить или лучить, как вдруг, к нам подбежал Правдолюб и, обращаясь к мировой мамке, выпалил:
— В нём и твоя память тоже есть. Душа и о тебе всё узнает.
— И пусть. Почти десять лет жила – не тужила, знания дремали и никому не мешали. Пусть Головастик обо всём узнает. Не чужой он мне, — возразила или успокоила Кармалия Макарыча.
— Не много ли это для человечка? — усомнился Правдолюб.
— Для человечка, конечно, много, а для Головастика в самый раз, — подтвердила свои намерения мировая мамка. — Ты же сам, окаянный, что в душу вплёл? Я всё о тебе знаю. Ты и на службу сюда напросился, чтобы все заранее приготовить и, чем нужно, наделить. А то «колючки» у него закончились. Ты их заранее все по три раза перепроверил, да что нужно на них написал.
— Грешен, — сразу признался Правдолюб.
— Чем наградил? — продолжила допрос Кармалия.
— Ничего бесчеловечного и вечного. Будет мужественный…
— Будет-будет. Мужественный, к девчонкам недружественный. Вы сегодня со Скефием мне все нервы вымотали. Один с яблоком… А ты, ёжик, не жди нас. Начинай свою работу, — вспомнила обо мне Кармалия, а сама продолжила воспитание Виталия Доброго. — Куда теперь собрался?
Я приготовился к передаче или обмену памятью со спавшей душой и подошёл к её голове, резонно предположив, что именно в ней кроются фибры «памятники», как я обозвал их совсем недавно.
Занеся свой луч на челом, я начал его опускать, представляя, как из него задул прохладный ветер с малиновыми осами памяти вперемежку.
— При нём просить? — донеслось от Правды. — В Тайманию можно?
Я вздрогнул всеми треугольниками, когда увидел первых малиновок, вылетевших из лучика и устремившихся в центр головы моей мамки-души. Продолжая представлять, что с помощью лучика выдуваю родных памятных ос и получаю обратно таких же светлячков, сосредоточился на разговоре Кармалии и Правдолюба, заодно вспоминая, о чём они только что спорили, о какой такой памяти, спавшей в душе Александра, которая теперь наверняка проснётся вместе с его перерождённой душой.
— И ты туда же? В младшенькую? А на кой? Со временем поиграть захотелось?
— Мне бы в учителя к Головастику.
— Не успеешь уже.
— Хотя бы на годик-другой.
— А Скефийского куда?
— На курорт. На англоязычный. Для практики. А воспоминания о моём пребывании я ему верну. Выправлю. Поделюсь. Слово Макаровича.
— Ладно. Что-нибудь придумаю. Только об отцовой любимице никому! Узнаю, что о ней треплешься, Добрым у меня работать будешь. И не где-нибудь, а на родине. В Маркарии!
— Deal. Даю своё согласие. Хотя в моём мире, вообще-то, Макаровны трудятся. Буду первым. То есть, не проболтаюсь я.
* * *
«Батюшки свят! Что это со мной? Так заслушался, что не заметил, как заснул?» — ужаснулся я, когда воочию увидел всё, что было не со мной, а с осколком ФЕ в день нашей встречи с птицей-душой.
Точнее, я увидел белую птицу, а вот он, оказывается, увидел ангела с крыльями. Тоже, как и моя душа в белой рубахе до колена. Таких ещё на макушки новогодних ёлок вместо звёзд надевали, пока комсомольцы красную звёздочку не придумали.
Ангел осторожно спустился между вершин Кавказа и, распахнув на груди эту самую рубаху, выпустил из себя вполне себе довольных фибр-человечков. Человечки за что-то поблагодарили ангела, поклонились и затерялись среди коконов. Потом ангел поднял с тверди нескольких таких же человечков, только белых и замороженных, подул на них, покачал головой, и засунул за пазуху. Вроде как, собрался их отогревать или оттаивать. Потом взмахнул крыльями и улетел.
«Значит, восьмой осколок за веру в Бога отвечал, — догадался я. — Во дела. Но откуда… Я, что, начал получать память своей команды? Ну, конечно. Восьмой-ФЕ уже в ней. Уже передал ей воспоминания».
Я попытался разглядеть, как все происходит на самом деле, и как из головы мамки-души в меня влетают встречные светлячки и осы, но куда там! Ничего не получилось. Перед глазами встала зеленоглазая тётка Стихия, которая на полном серьёзе пригрозила мне… Или не мне, а тому, чьи воспоминания лились в мою… Нет, не в голову. В меня.
«Надо же. Тётка Стихия. Ну, откуда это… В душе?»
— Если бы не Талантия, я бы всем остальным Александрам их рёбрышки пощекотала и переломала. Потом бы, конечно, залечила. Но… Сравнялись? Так будьте любезны. Из него целая дюжина фибр к школе прикипела. Не шутки. Одиннадцать я вернула, а одну оставила. Значит, со всех по одной. Все братья, как братья, а ты вечный соперник. Когда уже повзрослеешь?