Вот и в тот вечер с Угодником в качестве душевного гостя над моей головой сгустились грозовые тучи Косолапого Мишки, с которым я потом выступал по десять раз кряду, стоя на табурете, перед близкими и дальними родственниками на совместных пьянках и гулянках, на армейских проводах и встречах, на свадьбах и днях рождениях. В общем, я всем своим существом почуял, что и праздник Жабы-Дирижабы не обойдётся без этого, пришибленного шишкой, Михаила.
— Сейчас Санька нам пару солёных анекдотов… Взрослых анекдотов расскажет, а потом споём, — прозвучала из уст Угодника совсем не спасительная речь, на которую тайно надеялся.
— Может, лучше про Мишку? — взмолился я, потому, как перепугался неведомых, да ещё и взрослых, анекдотов.
— Потом про Мишку, — подвёл итог папка и показал рукой, чтобы вставал из-за стола и продолжал концерт по заявкам.
— Ну, вас! — отмахнулась мама и начала убирать со стола закуски, а выставлять десерты и фрукты, с бананами и пепси в том числе.
— Погодите. Они тоже рифмованные и никакой похабщины. Ха-ха-ха! — выдал себя с потрохами Николай. — Почти никакой, честно-честно.
— Лучше споём солдатскую. Я её в одном месте слышал, — решил я избежать недоразумений с анекдотами и напомнить Угоднику песню Закубанья из Кристалии, берущую за душу всех и каждого.
— Сперва дурачимся, а потом плачем. Порядок во всём должен быть, — упёрся дядька, а сам продолжал плакать.
— Тогда напомни, что там за анекдот, — согласился я, скрепя сердце.
— Там про худого мужичка. Про его физкультуру, — хитро подмигнул Николай.
В голове что-то щёлкнуло, и я начал очередной зарифмованный опус с непонятными взрослыми намёками:
— Мужик, с изрядно исхудавшею фигурой, бесстыдно вышел на балкон в трусах. Там начал заниматься физкультурой, прям у соседей и соседок на глазах. «Пусть видят все, что ты меня не кормишь», так начал он жену свою корить. «Так, может, и трусы ты тоже снимешь? Пусть видят все, за что тебя кормить», — выдал я с мужскими и женскими интонациями.
Что тут началось! Мамка не сдержалась и, пару раз кашлянув не открывая рта, выскочила сначала в другую комнату, а уже там и разразилась бесконечными хохочущими громами с молниями. Бабуля, надвинув на глаза белый платок, беззвучно затряслась, как отбойный молоточек. Папка хоть и соображал своим хмельным и дремавшим разумом дольше всех, зато потом распоясался так, что мне показалось, и дом заходил ходуном от его гогота.
Скромнее всех смеялся Угодник. Или потому, что уже слышал этот анекдот, или из-за того, что никогда не имел, и не будет иметь жены, которая могла бы выдать ему такую бесстыдную отповедь. Как бы там ни было, а я ужаснулся всему тому, что натворил коротким анекдотом и покрепче прижался к братишке Серёжке.
— Следующий, — распорядился Николай, когда все вокруг кое-как пришли в себя.
— Может, лучше про Мишку? — попытался я воспротивиться, соглашаясь даже на то, что в другой ситуации меня бы ни за какие коврижки не заставили сделать.
— Давайте не будем заставлять ребёнка, — вступилась за меня, вернувшаяся из грозы, мамка.
— На огонёк к попу зашла смазливая бабёнка, — вместо препирательств со всеми нами Угодник сам начал очередной зарифмованный анекдот.
Пришлось мне волей-неволей продолжать:
— Подумал он: «На исповедь». Спросил.
— Нет, батюшка. Я, просто, занесла тебе цыплёнка, чтоб за меня ты милости у Бога попросил, — снова вступил Николай, изображая женский голос.
— Так, может, много пьёшь? Или помногу ешь? — спросил я у дядьки, игравшего роль противной бабёнки, а самому мне, волей-неволей, пришлось немного побыть попом.
— Нет, батюшка. Посты все соблюдаю. Не пью. И в будни не переедаю, — высказал скороговоркой Угодник.
— Так, может, с мужем много спишь? Если про всё не врёшь, — строго прикрикнул я на вредную «бабёнку».
— Не вру. И муж красавец. Разве с ним уснёшь?
— Прости, конечно, за мой ум убогий. Какой же милости ещё мне для тебя просить у Бога? — закончил я очередной непонятный для меня стих, а все снова прыснули, как по команде.
И в этот раз мамка сбежала в спальню, наверно, чтобы излить там свою солидарность с бабёнкой.
После этого анекдота все хохотали чуть дольше. Пару раз папка и Угодник повторили кое-какие реплики, посмеялись над тёткой с цыплёнком, а может, попом, я так до конца и не понял, а потом просто сидели, смотрели друг другу в глаза и смеялись. Смеялись и плакали.