— Меня что, уже простили? Дед, мне снова мозги на место вправили. Я теперь всё вижу, как обычно. Всё ногами вниз, — обрадовался я подарку товарища Эс.
Дед сначала раздевался и складывал свои вещи на Америку, которая вросла в землю рядом с озерцом-запрудой, а потом неожиданно зашвырнул всю эту охапку в воду чуть ниже по течению горячего ручья, со всех сторон заросшего буйной осенней растительностью.
— Мир, сделай старику доброе дело. Простирни покуда я на процедурах, — попросил он Скефия и, отбросив палку в сторону, начал осторожно входить в подобие заводи не более метра в глубину.
Дедовские тряпки сначала нырнули в воду, потом покрылись какой-то мутью с пузырьками воздуха, потом муть и пузырьки унесло вниз по течению, а вещи остались плавать возле бережка.
Павел опустился в бассейн в рубахе и трусах, которые прямо на нём покрылись той же пузырившейся мутью, и «стирка» повторилась.
— Обнажайся и в воду! После взлёта разглядишь остров и океан. И простирни всё, что на себе. Мир о том попроси. За минуту всё высохнет, вот увидишь. Он нынче добрый.
Согласился же на счёт твоего прощения, так что, получай удовольствие. Это и есть паратунка или паратунька. А я, с твоего позволения, расслаблюсь.
Дед зажмурился и повис в толще горячей воды, раскинув руки в стороны, оставаясь на поверхности только своей бородой и лицом, а я, перестав озираться по сторонам, снял с себя обувь, куртку и оставил их вместе с полотенцем на Америке. Потом прямо в одежде залез в кипяток, выбрав место, которое было помельче, чем дедово, после чего попросил Скефия о стирке.
Поначалу вода просто обжигала и никакого удовольствия от вулканического погружения я не получил, а вот, когда всё тело привыкло к теплу, оказавшемуся не таким уж и кипящим, я тоже воспарил, оставив над водой только нос и глаза.
Наш каменный бассейн был не более двадцати шагов в длину и пяти-шести в ширину. Течение в ручье оказалось довольно ощутимым, и по телу то и дело пробегали волны более тёплых струй, доставая до кожи через одежду. Получался какой-то водный массаж с тепловыми контрастами, от которого я расслаблялся ещё больше.
«Спасибо тебе, Скефий. Спасибо за стирку. Спасибо, что ты незлопамятный и невредный. Конечно, нужно нашего брата в рамках держать, но и Горынычей для него тоже надо иногда запускать», — грезил я, паря в небесах, а не в горячей ванне на склоне невидимого вулкана.
— Вылезай. Перекури малость. Отдышись минут пять. Для сердца так надо. Потом, когда зябнуть начнёшь, обратно в воду. И не больше трёх заходов, запомни. А шмотки на ветки развесь. Пусть проветриваются, — вернул меня на грешную землю руководитель вулканической экспедиции.
Дед оказался на бережку и уже без рубахи. Его вещи были выжаты и одни из них свисали с тонюсеньких веток каких-то кустов, а другие валялись на гладких валунах у берега ручья.
Я выбрался из воды и последовал его примеру. Снял с себя всё, кое-как выжал, потом часть разбросал на камнях покрупнее, а остальное развесил на жёсткие стебли низкорослого бамбука. Тело моё задышало жаром, отдавая окружавшему воздуху лишнее тепло, а сам я почувствовал себя почти невесомым. В общем, полотенце мне не понадобилось.
— Так на чём мы остановились? — решил дед продолжить нашу беседу, присев на штатное место, теперь летающей Америки.
— Я уже не помню. А про Угодника ты говорить не настроен.
— Одно мне скажи: как далеко и в какие такие дебри ты забрёл или вскарабкался? Чему такому наловчился или приключился, что тебе уже родной мир тормоза выпячивает? — безо обиняков спросил дед, кое-как отдышавшись, а из него самого так и валил пар, будто он изнутри закипал праведным гневом.
— Ты сейчас сам интересуешься, или тебя мир подзуживает? — спросил и я без всяких задних и перевёрнутых мыслей.
— Как же я тебе объясню? Может, я сам, а может, он. Если сомневаешься, то и не говори ничего.
— Занесло меня намедни. Бог знает, куда занесло. Насилу домой добрался. Насмотрелся небывальщины всякой. Или фокусов. А, может, нафантазировал от недостатка понимания и соображения. Сам толком не знаю, что со мной случилось. Только я теперь самым неправильным стал, и все миры из-за этого на меня ополчились. И родной перевёртыш тоже, — начал я «Песнь о Вещем Александре» из дальнего далёка, чтобы по дорожке к своему секрету можно было успеть передумать о нём рассказывать.