— Тонкость не является твоей сильной стороной, солнышко. Ты не можешь ни применить ее, ни уловить. Бранди печально вздохнула:
— Действительно. А в этом случае мне понадобилось очень много времени, чтобы распознать ее, потому что я не разрешала себе думать о Памеле. Было очень больно. — Она помолчала немного. — Мне ужасно ее не хватает.
— Я знаю.
— Моим единственным утешением служит сознание, что она с Кентоном. — Бранди заморгала, припомнив другую подробность. — Во время нашего последнего разговора она произнесла еще кое-что. А я только сейчас вспомнила. Она сказала, Кентон для нее — душа и сердце. Что без него она не стала бы жить. Я верю, что это не было преувеличением.
— Я тоже. Мои родители были как две половинки одного целого, и один не мог существовать без другого. Слава Богу, что они вместе. Так по крайней мере им покойнее.
Бранди потупилась:
— Возможно, это прозвучит глупо, но я уверена, что наш союз тоже принес им успокоение. Я тут вспоминала условие завещания Памелы, которое было адресовано мне. Оно заканчивалось словами: «В глубине сердца я знаю: ты никогда не будешь одна». Мне кажется, она таким образом благословила нас.
— Вовсе это не глупо, — возразил Квентин. — На самом деле в твоих словах очень много смысла. Мама передала тебе свой дар провидения, а это гораздо ценнее, чем шкатулка с украшениями.
У Бранди тут же округлились глаза.
— Шкатулка!
Соскочив с кровати, она. не одеваясь, метнулась к столику и принялась шарить по задней стенке шкатулки, а когда нашла ключ, отомкнула крышку Квентина так удивило поспешное бегство жены, что он даже приподнялся и сел.
— От такого вида дух захватывает, — поддразнил он ее, — но я немного сбит с толку. Почему на двадцать первом году жизни ты вдруг приобрела тягу к драгоценностям?
Бранди метнула на него возмущенный взгляд и засеменила обратно в кровать.
— Вовсе нет. Я ходила за этим. — Она протянула ему два таинственных предмета, которые обнаружила перед свадебной церемонией.
— Что это? — посерьезнев, спросил Квентин. — Ключ и конверт?
— Конверт с твоим именем и ключ, который был спрятан под конвертом, — поправила Бранди.
— Спрятан? — Квентин быстро перевел взгляд на туалетный столик. — В маминой шкатулке?
— Да. Вчера я впервые смогла заставить себя открыть ее. Мне очень хотелось надеть что-то из украшений Памелы в тот самый день, когда я стану твоей женой. Для тебя и для меня. А когда я открыла шкатулку и вынула нужное мне ожерелье, я нашла эти вещи. Не понимаю, какое значение имеет ключ, но письмо явно от твоей мамы к тебе. — Голос Бранди смягчился. — Я подумала, возможно, то, что она написала, принесет в твою душу покой.
Квентин нахмурился, внимательно рассматривая свое имя на конверте:
— Это написано рукой отца, а не матери.
— Твоего отца? — заморгала Бранди. — Не понимаю. Почему вдруг письмо от Кентона спрятано в шкатулке Памелы?
— Не знаю. Но намерен узнать.
Разорвав конверт, Квентин вынул два отдельно сложенных листка. Он разгладил первый, отметил, что послание адресовано отцу, и быстро пробежал глазами две строчки.
— Господи!
— Квентин. — По спине Бранди пробежал холодок страха от такой необычной реакции. — Что там?
— Предупреждение. Отцу, а не от него. В нем говорится:
«Ты суешься не в свое дело. Будешь продолжать — умрешь, а Дезмонд расплатится».
— О мой Бог! — В лице Бранди не осталось ни кровинки. — Кто-то угрожал жизни Кентона.
— Не только угрожал, Бранди. Отнял ее. От предположения Квентина стало трудно дышать.
— Это все меняет, — хрипло заговорил Квентин, его горло судорожно сжалось. — Мы предполагали, что мишенью убийцы был Ардсли. Судя по этой записке, им был отец. Ты знаешь, каким принципиальным был мой отец. Если бы он заподозрил кого-то в незаконных или недостойных поступках, он ни за что бы не оставил это дело в покое, несмотря ни на какие записки с угрозами. Он стал бы доискиваться до правды, пока не добился бы своего. Но что, если при этом он затрагивал убийцу? Этот негодяй был бы вынужден осуществить угрозу и заставить отца замолчать.
Бранди уставилась на записку, пытаясь собраться с мыслями:
— Судя по тому, что здесь написано, Дезмонду тоже угрожали. Из этого можно предположить, что он как-то связан с тем, что расследовал Кентон.
— Или являлся причиной всего, — с горечью предположил Квентин. — Не забывай, Дезмонд с самого начала имел отношение ко всем папиным сделкам, а сейчас к нему перешло управление всеми делами. Помня об этом, разве нельзя предположить, что он должен знать, занимался ли отец опасным расследованием?
Бранди кивнула:
— Да, вывод напрашивается сам собой.
— Тогда почему Дезмонд не проронил ни слова, особенно после того, как власти подтвердили, что катастрофа произошла не случайно, что это убийство?
— Квентин, мы уже полностью исчерпали и отвергли версию, что Дезмонд мог причинить Кентону вред.
— Я знаю. К тому же Дезмонд не писал этой записки. Это не его рука. Если, конечно, он не заплатил кому-то, чтобы тот написал и отправил записку, ее автор не он. Тем не менее чутье мне подсказывает, что мой брат как-то связан со всем этим и, думаю, не случайно.
Бранди разгладила покрывало.
— Ясно, Кентон знал, что находится в опасности. Должно быть, он спрятал записку с угрозой в шкатулку Памелы из предосторожности на тот случай, если с ним что-нибудь случится, чтобы она нашла ее. А возможно, он сразу отдал записку Памеле и попросил спрятать где-нибудь в надежном месте. — Бранди показала на другой листок. — Возможно, второе письмо ответит на некоторые наши вопросы. Что там говорится?
Квентин склонил голову и развернул второе письмо.
— Оно написано рукой отца, — сообщил он жене и подвинулся так, чтобы ей было видно через его плечо. Вместе они прочитали следующее:
«Дорогой Квентин!
Люди, как и драгоценные камни, обладают множеством граней, некоторые из них видимы, а другие хитро спрятаны. Добыть ключ к правде — это значит научиться видеть глубже поверхности. Тогда никто не сможет навредить тебе. Я молюсь только об одном: чтобы чувство братства и способность к прощению, эти важные свойства мужчины, в которого ты превратился, так глубоко укоренились в твоем сердце, что расцвели и возобладали над гневом, каким бы праведным он ни был. Моя вера в тебя безгранична.
Твой отец».
— Не понимаю, — пробормотала Бранди. — Совсем не похоже на Кентона: он никогда не выражался таким завуалированным цветистым языком.
— Ты права. — Квентин еще раз внимательно ознакомился с письмом. — Но в этом случае ему пришлось.
— Я по-прежнему ничего не понимаю.
— Отец понадеялся, что я пойму скрытый смысл.
— Ты хочешь сказать, что письмо зашифровано?
Квентин кивнул:
— Сама подумай, солнышко. Ты минуту назад сказала, что отец понимал, в какое непростое дело ввязался. Я полагаю, он не хотел подвергать опасности ни свою семью, ни результаты своего расследования, изложив все факты на бумаге. Поэтому он скрыл их в этом послании, предположив, что я сумею расшифровать его.
Бранди, нахмурившись, еще раз перечитала письмо.
— А ты сумеешь?
— И да, и нет. В целом мне понятно отцовское послание, но есть кое-какие тонкости, которые я не в состоянии осмыслить без одной или двух очень важных, но пока отсутствующих деталей, без которых мозаика не складывается. — Квентин обратил задумчивый взгляд на жену. — В одном я уверен. Мой брат замешан во всем этом с головой.
— Почему ты так уверен?
— Из-за отцовских слов. Смотри. — Квентин показал на письмо. — Он говорит о чувстве братства, после чего сразу призывает меня сменить гнев на прощение. Какие бы страшные факты он ни обнаружил, он защищал Дезмонда от них, а теперь и меня просит о том же.
— А сами эти факты скрыты в записке?
— Думаю, нет. — Квентин сосредоточенно нахмурился. — «Люди, как и драгоценные камни…» Драгоценные камни. — Он резко вскинул голову. — Какой же я дурак. Так старался отыскать правду, что упустил из виду очевидное. Драгоценные камни… Шкатулка.