— Наконец-то ты начал, немного, соображать. Подумай сам.
— Неужели Файн?
— Заметь, это ты сам догадался, я тебе ничего не говорил. Попробуй намекнуть своему начальнику, что за мадмуазель Шторх стоит ювелир Файн.
— Может быть, Файн как-нибудь сам договорится с Мордвиновым?
— Ты же знаешь, Константин, Файн с этим козлом, извини за выражение, на одном поле срать не сядет, а тем более говорить. Тебе не надо ничего делать, просто намекни и все.
— А что, Исаак, может быть, и прокатит. Мордвинов против Файна — ничто, вот только как обосновать его интерес.
— Мадмуазель Шторх и ее отец работают у Файна в школе.
— Слабовато будет. Это все знают, в том числе и Толстопятов, однако он взял деньги и приказал доставить Штейнберга.
— Тогда скажи, что она крестница Файна.
— А это действительно так?
— Константин, как ты можешь сомневаться в моих словах? Вспомни, я когда-нибудь тебе врал?
— Вот сколько я тебя знаю Исаак, ты никогда не краснеешь и способен любую чушь представить как истину в последней инстанции. Ладно, завтра появится начальник, попробую ему намекнуть. Он трус и вряд ли захочет связываться с Файном, тем более что тот в хороших отношениях с нашим полицмейстером.
— Будем считать, что договорились. Здесь благодарность моего клиента, — сказал Гринберг, показывая чиновнику конверт, — но она пока останется у меня. Как только вопрос будет решен этот конверт сразу перейдет к тебе.
— И много там?
— Вполне достаточно за те пять минут, которые тебе понадобятся, чтобы запугать своего начальника и заставить его отказаться от возбуждения дела.
— Тогда до завтра, Исаак. Смотри, не потеряй мои деньги.
Гринберг вышел из кабинета и, взяв под руку стоявшего в коридоре Штейнберга, повел его на улицу.
— Исаак Соломонович, я не согласен.
— С чем, Генрих Карлович?
— С тем, что имя честной девушки будет фигурировать в этом деле, и не дай бог в суде. Тогда придется повторить то, что они ей говорили, а это мерзость.
— Я с вами полностью согласен, а поэтому никакого дела не будет. Я сейчас отвезу вас в вашу берлогу, где вы будете спокойно отлеживаться до полного выздоровления под бдительным присмотром Серафимы Дмитриевны.
— Сколько я вам должен?
— Не стоит беспокоиться, все уже оплачено.
— Но я не привык, когда за меня платят, тем более дама.
— Если это вас успокоит, молодой человек, то платила не дама.
Они вышли на улицу, сели в коляску и через пять минут были уже около трактира, где уже стояли два извозчика, и царила непривычная суета.
— Новые постояльцы. — Догадался Штейнберг и, простившись с адвокатом, легко преодолел три ступеньки, но в дверях нос к носу столкнулся со старым знакомым — титулярным советником Булановым. Три года назад он был в составе комиссии по рассмотрению жалобы детей Московского воспитательного дома, где Штейнберг замещал своего заболевшего дядю Вильгельма Брандта.
— Ваше благородие, Иван Александрович, какими судьбами? — Ехидным голосом продекламировал Штейнберг заученную в юности театральную фразу.
— Здравствуйте, Генрих Карлович, могу задать вам тот же вопрос.
— Я приехал к другу, и в ближайшее время мы возвращаемся в Москву.
— А я по работе, опять с комиссией, только на этот раз в качестве главного лица.
— Рад за вас, вы делаете карьеру, ваше благородие.
— Растем понемногу, начальство ценит преданных людей. Если вас не затруднит, обращайтесь ко мне ваше высокоблагородие.
— Поздравляю ваше высокоблагородие. Вы в восьмом классе, или уже в седьмом?
— Пока в восьмом — коллежский асессор, но после этой командировки, вероятно, получу надворного советника. А что это с вами случилось?
— Вы про это, — Штейнберг уже привычным жестом показал на синяк, — некоторые господа были непочтительны с дамой.
— Вроде повзрослели, а все никак не успокоитесь? Помню, в Москве вы со своим дядей создали нам проблемы, впрочем, я не в обиде, все равно у вас ничего не вышло.
— Ну и вы тоже оказались в убытке.
— Вы про взносы вашего дядюшки? Чепуха, вместо одного выбывшего придет десяток новых, у нас все отлажено. До меня только сейчас дошло: вы тоже здесь остановились?
— Да. Прекрасное заведение.
— Спасибо за рекомендацию, думаю, мы еще увидимся.
— Всего хорошего, ваше высокоблагородие.
Штейнберг не нашел Соколова, который опять куда-то исчез, вернулся к себе в номер и собрался было отдохнуть, но тут опять появился Вацлав Каземирович.
— Собирайтесь Генрих Карлович, будем переезжать.
— Куда?