— В этом году были убиты братья Севрюгины.
— Правильно, судя по датам на могилах, это произошло 8 марта 1784 года.
— А какая дата стоит на могиле жены Кирпичникова?
— Там стоят только годы 1734–1794, но в церковных архивах записано, что отпевание состоялось 8 марта 1784 года. Она, как и ее муж не умерла, а была убита во время нападения Севрюгиных 6 марта 1797 года. Скорее всего, что и братья были убиты тогда же, а 8 марта были найдены их тела.
— Генрих, ты гений! Если я когда-нибудь получу обещанные Федькой генеральские эполеты, то только благодаря тебе. Однако скажу прямо, при всей логичности твоих умозаключений, ни один суд не примет их в качестве доказательств. Более того, если они преступники — алчные и жестокие, то на кой хрен им сдалась эта ювелирная школа, эта возня с крестьянскими детьми и эти бешеные расходы?
— Ты прав, Виктор, это самое слабое звено в моей теории. Скажу сразу, ответа на поставленные тобой вопросы у меня нет. Семен Ильич отзывается о Файне, как о порядочном и честном человеке, а о школе говорит только в превосходных тонах.
— А у тебя есть какие-то сомнения?
— Три года назад, мой дядя, ювелир Вильгельм Брандт, сильно заболел, и мне пришлось вместо него заседать в комиссии по расследованию жалобы детей Московского воспитательного дома. Дядя был одним из главных благодетелей этого детского дома, жертвовал крупные суммы на его содержание. То, что я увидел и услышал на этом разбирательстве, повергло меня в ужас. По документам, деньги на содержание детей выделялись достаточные, однако реально до них доходило не более десяти процентов. Дети страдали от голода, были раздеты и разуты. По их словам нянечки забирали у них все и даже заставляли детей покупать хлеб, а учителя — платить за уроки. Начальство было занято только получением прибыли и вообще не интересовалось жизнью детей, в то время как реально в таких жутких условиях выживал только один из десяти.
— Я могу сразу сказать, Генрих, что вся эта комедия с разбирательством закончилась пшиком.
— Ты прав, Виктор, жалобу детей объявили подложной, с формулировкой, что этого не может быть, потому, что не может быть никогда. При этом часть жалобы воспитанников, где были изложены сексуальные утехи и домогательства служителей, вообще не рассматривалась, а то, что я слышал в приватных беседах, невозможно повторить даже в сугубо мужской компании. Именно поэтому я скептически отношусь к дифирамбам, которые Семен Ильич воздает этой школе.
— Ты что не протестовал против этого решения?
— Я был лишь представителем дяди и не имел право голоса. Я все ему рассказал, и он направил свой протест на имя императрицы, поскольку именно она была главным попечителем этого дома. По всей видимости, до самой императрицы этот документ не дошел, потому что разбираться к дяде пришел один из чиновников ведомства. Он с пеной у рта доказывал, что все написанное дядей лишь плод его больного воображения, а в реальности дети живут как у Христа за пазухой. Кончилось тем, что дядя не выдержал и спустил сладкоголосого чиновника с лестницы.
— И ведомство императрицы не подало на него в суд?
— Конечно, нет. Только представь, какой мог разразиться скандал, если бы в суде дядя начал трясти это грязное белье.
— Мне понятны твои сомнения, Генрих, но, честно говоря, я никогда не слышал в адрес этой школы ничего худого.
Разговор был прерван появлением горничной, которая принесла обеденное меню.
— Виктор, ты будешь обедать здесь?
— Нет, друг мой, уволь. Келья у тебя хороша, но монашеская жизнь не по мне, поэтому я буду обедать в трактире, как все нормальные мужики. Может быть, и ты со мной?
— Нет, Виктор, не хочу расстраивать хозяйку, она так заботится о моем здоровье. Я ее никогда не видел, но мне кажется у нее доброе сердце. Ты говорил, что она вдова и у нее нет детей, может быть, она воспринимает меня как сына?
На лице горничной заиграла озорная улыбка, а Соколова просто распирало от смеха и, зажав рот рукой, он поспешил удалиться.
— Чего ржет? — Задал неизвестно кому вопрос Штейнберг. — Только все настроение испортил.
Сделав заказ, он стал терпеливо ждать, когда подадут обед.
Глава 27. Екатеринбург, 22 мая 1798 года (вторник). Продолжение
Пришедший утром на службу частный пристав Толстопятов сразу вызвал к себе в кабинет Белавина.
— Я тебе вчера что сказал? Отправить этого столичного драчуна на съезжую. Почему не выполнено?
— Нет никаких оснований для возбуждения уголовного дела и задержания ювелира Штейнберга, ваше благородие.