— Ты что, так и будешь на шее у хозяйки сидеть?
— Конечно, с моей стороны это наглость, здесь ты прав. Однако, приятно, когда о тебе кто-то заботится. Ты не находишь?
— Не знаю, поскольку последним, кто обо мне заботился, была моя мама. Это было так давно, что я даже не могу вспомнить ее лицо, не то, что какие-то ощущения.
— Вот и у меня тоже самое. Раньше я как-то не обращал на это внимание, а сейчас, когда наша сердобольная хозяйка проявила такое участие в моей судьбе, я вдруг понял, чего был лишен все эти годы. Ты говорил, что она вдова и не имеет детей?
— И что дальше?
— Ничего, я просто подумал, что она относится ко мне, как к сыну. Кажется, это называется нерастраченный материнский инстинкт.
В это время раздался стук в дверь, и появилась запоздавшая горничная, однако, на этот раз у нее в руках не было меню.
— Добрый вечер, господа, — прощебетала она, делая книксен, — барыня и барышня просили узнать, не откажитесь ли вы поужинать вместе с ними.
Соколов подошел к горничной и взял ее за руку.
— Дитя мое, как тебя зовут?
— Фрося. — Засмущавшись, ответила девушка.
— Прекрасно, а теперь Фрося объясни нам, кто такие барыня и барышня?
— Серафима Дмитриевна и ее компаньонка.
— Вот, теперь понятно. И куда конкретно нас пригашают?
— Ужин будет в комнате барыни на втором этаже, я вас провожу.
— Фрося, нам нужно полчаса, чтобы привести себя в порядок.
— Хорошо, я вернусь за вами через тридцать минут.
— Генрих, тебе не кажется, что неудобно идти в гости к дамам с пустыми руками? — задал вопрос Соколов, как только за горничной закрылась дверь.
— Что ты предлагаешь?
— Давай четвертной билет, сейчас сообразим. — Сказал Соколов и, получив ассигнацию, вышел в коридор. Вернулся он минут через пять, вполне довольный.
— Все уладил, сейчас доставят шампанское и торт из трактира «Париж».
К приходу горничной они успели переодеться и предстали перед дамами в полном параде.
— Серафима Дмитриевна, вы как всегда очаровательны! — Шедший впереди Соколов нагнулся, прильнув к протянутой руке и Штейнберг, наконец, смог воочию увидеть хозяйку дома. Увиденное им было настолько далеко от его представлений, что он застыл на пороге комнаты как каменное изваяние. Перед ним стояла красивая девушка лет двадцати с небольшим, в простом зеленом ситцевом платье, с лукавой улыбкой на полных губах и милыми ямочками на круглых щеках.
— Виктор Алексеевич, сколько раз я просила, чтобы вы оставили эти ваши дешевые комплименты. Вполне достаточно простого приветствия. Представьте, пожалуйста, вашего друга, а то он так и будет стоять на пороге.
— "Pardon, Madame". — Соколов посторонился. — Разрешите представить: Штейнберг Генрих Карлович, ювелир двора ее императорского величества.
— Рада познакомиться с вами, Генрих Карлович. — Хозяйка сделала два шага навстречу Штейнбергу и протянула ему руку.
Штейнберг продолжал столбом стоять на пороге, во все глаза, смотря на хозяйку, и казалось, он вообще ничего не слышал. Соколов двинул его в бок.
— Генрих, поприветствуй Серафиму Дмитриевну.
Штейнберг очнулся, энергично схватил руку хозяйки и трижды подряд приложился.
— Очень, очень рад знакомству. — Единственное, что он мог вспомнить из заготовленной заранее речи.
— Генрих, оставь руку Серафимы Дмитриевны в покое. — Соколов еще раз ткнул Штейнберга по ребрам.
— Господа, разрешите мне представить вам мою компаньонку — Анну Германовну Шторх.
Только тут друзья обратили внимание на стоящую в тени высокого фикуса молодую девушку. На вид ей было не более восемнадцати лет.
— «Oh mein Gott»! — воскликнул Штейнберг, чуть ли не бегом направившись к девушке. — Это вы?
— Что это с ним? — Спросил Соколов.
— Это девушка, ради которой он ввязался в драку.
Поскольку Штейнберг завладел левой рукой Анны Францовны и, судя по всему, не собирался ее отпускать, Соколову пришлось довольствоваться правой.
— Очень приятно познакомиться. Вы действительно ангел.
— Виктор Алексеевич, вы опять за свое. — Улыбаясь, оборвала словоизлияния Соколова хозяйка.
— Простите, но я только повторил слова, которыми Генрих описал свою незнакомку. Когда я спросил его, как выглядит девушка, ради которой он полез в драку, он так и сказал: Она — ангел! Генрих, отпусти Анну Францевну, ты ей руку сломаешь.
— Что? — Рассеянно спросил Штейнберг. — Ах да! "Pardon mademoiselle", очень рад познакомиться. — Приложившись, очередной раз к изящной ручке, Штейнберг с видимым сожалением отпустил ее.