Грубые эти мысли Марина, конечно, сразу никому из мужчин не высказывает. Понимает, что это может отпугнуть иного кавалера, среди них тоже ведь тонкие натуры попадаются. Вульгарных баб такие не любят. И требуют к себе индивидуального подхода, любовную эту… как ее… увертюру, да. Мужик сейчас пошел дохлый, пришибленный какой-то. То ли едят плохо, то ли травятся табаком да водкой. Не каждому ведь это на пользу. Не говоря уже про наркотики.
А этот парень, похоже, ничем таким не балуется. Это хорошо.
Для проверки Марина спросила:
— Курить что будете?
— Бросил я, — сказал парень. — Сынишке на сандалики деньги собираю.
Марина засмеялась. Легла грудью на прилавок, так, чтобы клиент видел, какая она у нее ядреная, белая, тугая — так в руки и просится. Лифчик Марина носит посвободнее, не любит тесную сбрую, душно в ней, да и с клиентурой легче работать. Она же только вид делает, будто не замечает, куда их глаза смотрят… А лифчик такой, что если грудь чуть-чуть приподнять, то и соски можно увидеть, то есть святая святых. А они у нее, как и у всякой здоровой женщины, розовые и большие, словно клубника с грядки. М-м-м!.. Со сметанкой бы их или с медком!
— Значит, сынок у вас, да? — переспросила Марина.
Койот кивнул.
— А у меня дочка, четыре года ей. У бабушки сейчас, в деревне. Хорошо ей там. Свежий воздух, фрукты, тишина. Да вы не стесняйтесь, пейте, я еще налью. Так уж и быть, для хорошего клиента еще кружечку презентую. От фирмы. Понравились вы мне, юноша.
— Какой я уже юноша! — хмыкнул Койот. — Двадцать четыре и три месяца.
Марина снова засмеялась. Смех у нее грудной, низкий, обволакивающий.
— Это самый хороший возраст для мужчины… Слушайте, да что мы все на «вы» да на «вы»?! Как тебя зовут?
— Павел.
— Ну а я — Марина.
— Хорошее имя.
— И Павел хорошее. Серьезное. Да ты, Паша, и сам серьезный. Или дома что не так, расстроен просто?
Он промолчал, повел плечами, и Марина поняла, что попала, кажется, в точку. Открыла настежь железную дверь (она у нее была на цепочке), сказала:
— Топай сюда, Паша Что там, как бедный родственник, стоишь?
Он вошел, осмотрелся. Киоск был большой, просторный. Изнутри он смотрелся иначе, чем снаружи, уютнее, что ли. В подсобке, на электроплите, булькала катящая вода.
— Есть хочешь? — предложила Марина. — Сейчас я сосиски кину. Обедать собралась, а тут ты подошел. Вот и поедим вместе. Ты не стесняйся, Паш! Я девушка простая, без комплексов. А ты, вижу, все хмуришься, хмуришься…
— И по скольку же часов вы тут, в ларьке, сидите? — переменил он тему разговора.
Марина глянула на него с лукавинкой:
— Вот, истинно мужской вопрос!.. Иначе говоря, ты спрашиваешь, когда я освобожусь?
Она стояла перед ним во всей своей женской красе: широкобедрая, с тяжелой большой грудью, с нежной молодой кожей, слегка подкрашенная, улыбчивая, манящая — очень даже ничего! Смотрела на него заботливо, по-матерински, он сразу почувствовал эту ее заботу, идущую от сердца, от души. Поверил, что в самом деле понравился ей, что молодая эта симпатичная женщина увидела в нем то, что, наверное, не видели другие, в том числе и Людмила, жена. Во всяком случае, никто с ним так нежно давно не говорил.
Он кивнул, сглотнув голодную слюну. После выпитого есть захотелось с новой силой, предложение Марины пришлось как нельзя более кстати, и он вполуха уже слушал, что она сидит в киоске с восьми утра и до восьми вечера, что менять ее придет Надежда, а утром Надьку сменит Светлана. Так у них жизнь колесом и идет.
Пока сосиски варились, Марина обслужила двух парней, те подали ей трехлитровую банку, она доверху налила ее пивом, поблагодарила за покупку, пригласила приходить еще.
За разговорами, за вкусным обедом (а всегото: сосиски со свежим хлебом и горчицей да то же пиво) прошло часа три. День уже покатился к вечеру, стало чуть прохладнее, солнце спряталось за девятиэтажку.
Койот поднялся, сказал, что придет к восьми, если она, Марина, не возражает.
Она молча шагнула к нему, прижалась вдруг страстно, откровенно, и он так же страстно ответил ей. Руки его сами собой скользнули по ее бедрам, но она увернулась, отступила на шаг.
— До вечера, Паша. Потерпи.
…Он пришел к восьми, стоял чуть в сторонке, ждал; смотрел, как в киоске появилась другая продавщица, Надежда, они с Мариной что-то говорили друг другу, смеялись. Потом Надежда глянула на Койота — на лице ее появилось нечто вроде одобрения.
Марина скоро вышла с двумя полными сумками, позвала совсем по-домашнему: «Павлик! Помоги!» — вручила ему эти самые сумки, а в раскрытые двери киоска сказала: «Ну, мы пошли, Надь. Пока». — «Счастливо! Успехов!» — был оттуда вполне намекающий ответ, и дверь захлопнулась.
Остывали от бурного и продолжительного секса, от жарких и страстных объятий, от безумных и смешных в обыденном понимании слов.
Маринка, раскинувшись в изнеможении на простынях, все еще пышущая жаром, приподнялась на локте, пытливо заглянула Койоту в глаза.
— Павлик, а ты… извини только, ладно?
— Ну?
— У меня такое ощущение, что у тебя с женой… Ну, не так получается, да?
— Как «не так»?
— Ты же понимаешь, о чем я говорю. Ты такой нежный со мной был, ласковый, такие слова говорил… Меня тоже так никто не обнимал. Жена у тебя холодная, да?
— Сынок у нас болезненный, ей, видно, не до траханья.
— Ну, это не только от детей зависит. Фригидка, она и есть фригидка. От природы.
— Может быть.
— А ты прямо соскучился по женщине, я же чувствовала.
— Соскучился, да.
— Ты, наверное, лаской в детстве обижен был?
— Некому было ласкать. Мать умерла, отец кирял, ему было не до меня (про судимости отца Койот говорить не стал).
Марина понятливо вздохнула, нависла над ним грудью, гладила кончиками пальцев его брови, губы, нос. Ворковала нежно:
— Бедненький. Ласковый мой. Сиротинушка несчастная. Хочешь сисю, а? Ну, на, на! Погладь, мне это приятно. Вот так, еще… Ты не жми сильно, не надо. Потихоньку. Сосочек тронь… Чутьчуть, вот как я тебя. Да, так, так. Теперь язычком.
Еще. Мягче, мягче! Молодец, ты хорошо делаешь… А я у тебя и за мамку теперь буду, и за любовницу, ладно?
— И пеленки будешь стирать? — хмыкнул Койот и, почмокав грудь Марины, задрыгал, засучил волосатыми ногами, заверещал, как ребенок: «Уа-а! Уа-а! Уа-а-а-а…»
— Не плачь, мой хороший, не плачь! — сейчас же засуетилась, всполошилась мать-Маринка, ткнула Койоту в раскрытый орущий рот другую грудь, левую, стала над ним на колени, враскоряку, целовала его плечи и лоб, а он гладил ее жаркие пышные ягодицы, слегка касался пальцами раскрытых влажных губ, чувствуя, что силы быстро возвращаются, и вновь восставшее естество само проникает в опускающееся на него сочное и ненасытное Маринкино чрево…
На какое-то время они вновь забыли обо всем на свете, существовали сейчас только два раскаленных обнаженных тела, мужское и женское, жили только чувства, страсть, оголенные нервы.
Потом, может, час, а может, и полтора спустя, уже на кухне, за чаем, Марина спросила вдруг об убитых у Дома офицеров милиционерах — мол, слышал об этом, Павлик? Ни за что, похоже, ребят положили. А у них обоих, как писали, жены остались, дети…
Койот спокойно пожал плечами. Ни один мускул в его лице не дрогнул, не звякнула чашка в руках, не перехватило от волнения горло. Он был чертовски хладнокровен, этот человек. Даже такой неожиданный поворот разговора в совсем неподходящей обстановке не мог вывести его из равновесия.
— А чего ты за них переживаешь? — спросил он Марину. — Убили и убили, как мачеха моя говорит. Менты разберутся.
— Да так… Столько шума было. И по телевизору вон, и по радио говорили.
— Поговорили и перестанут. Все мы на земле гости, — философски изрек Койот. — И менты в том числе.