Анатолий Степанович, у которого глаза подернулись влагой, еще тише произнес:
— Его воспитывать уже бесполезно, Борис Григорич. Никакая тюрьма его не исправит.
— Да что он сделал-то? — нахмурился Кашалот. — Побил, что ли, кого? Или украл?
— Побил. Да еще как. — Анатолий Степанович решительно встал, задрал на животе и груди рубаху — открылись жуткие кровоподтеки и неглубокие, подсохшие уже ножевые порезы.
— Это все он, Юрка наш. И Марью так же исполосовал. И ногами нас бил, и табуретку с кухни бросал ей в голову. А вчера… стыдно даже говорить, Борис Григорич, пьяный ночью явился и к матери в постель полез, рубаху на ней порвал…
— Фью-у-у-у… — присвистнул Кашалот. Такого даже он не слышал.
— Ну и чего вы просите? — спросил он, покрутив головой и поудивлявшись. — Рожу ему набить? Кастрировать?
Анатолий Степанович глянул на жену свою, Марью, как бы спрашивая ее в этот решающий момент — говорить ли, зачем пришли? Может, пока не поздно…
Женщина твердо кивнула — говори!
Мужик кашлянул, пожевал губами, собираясь с духом.
— Борис Григорич… понимаешь, мы, как Юркины родители, думаем, что такого урода в живых оставлять никак нельзя. Ничего в нем человеческого-то не осталось. Животное он, а не человек.
Если уж на родную свою мать полез… К-гм!
— Ну, я же не прокурор и не судья, — усмехнулся Кашалот, — чтобы Юрке вашему смертные приговоры выносить. «Вышака» только суд может замастырить. Да и то, если сочтет нужным.
А тут… Он же не трахнул матушку, а только вроде бы собирался… Открутится ваш сынок на суде, скажет, что дверью ошибся, пьяный сильно был, ум за разум зашел. Лет семь-восемь дадут, не больше.
Мать несостоявшегося пока насильника грохнулась вдруг перед Кашалотом на колени, воздела к нему руки:
— Боря! Сынок! Помоги! Никому ничего не скажем! Пытать будут, но слова против тебя не скажу. Замучил ирод, поверь! Если б не отец… Он же нас обоих чуть не убил, изгалялся потом полночи, ножиком резать стал. Ложись, кричал, дура старая, я тебе настоящего секса покажу. Отец его оттаскивал от кровати-то, а он тогда давай стулья в нас швырять, бил по чем попадя. Потом за ножик схватился, у него есть такой, сам из ручки выскакивает… И резал, гад, неглубоко, чтобы только кровь пошла, пугал…
— Да что ты, мать?! — Кашалот вскочил, стал поднимать женщину с колен. — Идите в милицию, заявите, его посадят за такие дела.
— Посадят, а потом и выпустят… Сынок! Он же вернется, он еще пуще измываться над нами будет!
Женщина, снова уже севшая на стул, безутешно и горько зарыдала.
— Помоги, Борис Григорич! — заплакал и Анатолий Степанович. — Мы, родители этого урода, просим тебя. Ты — уважаемый теперь человек в нашем районе, ты все можешь… Не нужен нам такой сын, обществу он не нужен. От него один вред и опасность для любого.
— Что ж вы такого сынка воспитали! — ковырнул Кашалот кровоточащую родительскую рану, не удержался. И в самом деле почувствовал вдруг себя «уважаемым в районе человеком», способным решать людские судьбы. Но бросил он это больше для проформы, лишь бы что-то сказать в этот момент.
— Мы никому не скажем, сынок! — снова заговорили мать «урода». Узнаем, что… убили его… или там… утоп… ну, и Бог ему судья. Весь грех на себя с Анатолием возьмем, пусть нас на том свете черти на сковородке жарят.
— Да менты-то на этом свете, а не на том! — усмехнулся Кашалот. — Они вас и не спросят, искать того, кто вашего Юрку замочил, или нет. Сами уголовное дело заведут. А вы, чего доброго, расколетесь потом: да вот, обидел нас сынок, мы и попросили знакомого человека…
— Ничего не скажем, Борис Григорич! — клятвенно стал заверять Анатолий Степанович. — Марья правильно сказала, под пытками тебя не выдадим!.. И это… мы же заплатим. Мы понимаем, так это за спасибо не делается. Машину продадим, еще кой-чего… Ты скажи нам, сколько это будет стоить, мы деньги соберем.
По тому, как говорил эти жуткие слова Анатолий Степанович, чувствовалось, что родители «урода» дошли до точки, что решение их выношенное, выстраданное, родилось не в один день. В казни сына они видели единственный выход из той ситуации, в какой оказались. Прощать своему «уроду» они явно ничего не собирались.
Кашалот невольно повел плечами, В семье, конечно, всякое бывает, и муж жену замочить по пьянке может, и жена мужа на куски порубит, да и детки с родителями конфликтуют, это не такая уж редкость. Но чтоб родители… чтоб порешить сына пришли нанимать киллера…
— А вы бы сами… сонного, — сказал Кашалот. — Замочить можно и без крови. И концы спрятать. Пропал без вести, да и все. Чего чужих людей в это дело втаскивать?!
— Да была и такая мысля, Борис Григорич, — признался Анатолий Степанович. — По дурости хватался было за топор., не поднялась рука. Родной все ж таки!.. А придушить… Да мы с бабкой и не справимся. Он же вон какой бугай, выше тебя на голову, боксом занимался Раскидает нас, как котят. Атак бы… чужой человек… Убили мерзавца и убили, что ж теперь! Никто по нему горевать не будет. Жены у него нет и не предвидится, детей тоже. Кто по нем плакать будет? Да никто.
Соседи и те вздохнут свободнее. Он и их замордовал.
— М-да-а, заявочка, — протянул Кашалот, снова закидывая ноги на стол. И чего вы ко мне приперлись? Кто вас надоумил? Или как провокаторов подослали?
— Какие провокаторы, Борис, ты в своем уме?! — взвилась мать «урода». Такая скотина t выросла, если бы ты только знал. Свет для нас со Степанычем не мил стал. Мы же знаем, что шпану ты в районе в руках держишь, боятся они тебя.
Защиты пришли просить.
— И простые люди уважают, — вставил Анатолий Степанович. — Ты же у нас тут как вторая власть А может, и первая Поди теперь разберись, какой власти кланяться Всяк на себя одеяло тащит.
— Ну, первая, вторая… — Кашалот раздумывал — как ему быть? Проще всего, конечно, отругать этих ополоумевших от позора и издевательств стариков да и выпроводить их прочь. Но вдруг что-то дрогнуло, захотелось помочь бывшим соседям (до того, как отец выстроил особняк, Кушнаревы жили с этими людьми в одном долю, и Юрку-«урода» Кашалот, разумеется, знал).
Может, и правда, сказать парням, чтоб отметелили этого мудака, предупредили, чтобы больше на отца-мать руку не поднимал… Да как это еще обернется? Может, потом «урод» еще больше озлобится…
— У меня специалиста такого нет, я такими делами не занимаюсь, — сказал он нейтральное, чтобы отвязаться. — Морду вашему Юрке набить — это пожалуйста, это я могу, скажу коекому, а мочить… К-гм!.. А лупить… это ж надо ему сказать, за что били. А он снова домой придет. Еще хуже будет.
— Сведи нас с таким человеком, Борис Григорич! — Анатолий Степанович протянул к Кашалоту руки. — Ты в стороне будешь. Мы ему заплатим. Сами его просить будем.
— Может, и сведу, — думал вслух Кашалот.
Решительность и непреклонность родителей убеждали его, что те от замысла своего не откажутся.
Не поможет он — пойдут в другое место, к другим людям. И так же будут предлагать деньги. А деньги немалые. С какой стати, в таком случае, отдавать их другим? Любая его бригада замочит кого угодно, лишь бы заплатили. Стоит только сказать тому же Колорадскому Жуку или Мосолу… Сами они, бугры, руки пачкать не станут, конечно, а их мордовороты… Впрочем, лучше все же сделать это руками постороннего парня… Кашалот снова подумал о том человеке, который положил милиционеров у Дома офицеров. Найти бы его, найти… Киллеру хватит и половины того, что могут дать родители «урода». А если он запросит ббльшую сумму, то, опять же, надо будет сказать старикам, пусть подсуетятся, перезаймут, что ли, или что-нибудь. Это уже их проблемы. Работать бесплатно никто не будет, тем более, делать та — кую работу! А старики жизнь прожили, деньги и ценности им теперь ни к чему.
— Квартира у вас какая? — спросил он. — Я что-то забыл.
— Двухкомнатная, как и у вас была, — сейчас же отозвался Анатолий Степанович. — Так мы там и живем. И помирать, видно, там же придется. А ты чего спрашиваешь об этом, Борис Григорич?