Псина повторила прыжок — теперь более расчетливо, хладнокровно, цапнула Койота повыше локтя. Ему тотчас вспомнился Мичман, его прыжки и устрашающий рык. Но тогда оба они хорошо понимали, что играют, щадили друг друга, давали время защититься. Эта же тварь кидалась на него с нешуточными намерениями, и потому знал надо спасать собственную жизнь. Бежать, отступать — бесполезно. Убегающий противник придает собаке силы и злости. Да и разве убежишь от этой длинноногой твари? Нет, пожалуй, это смесь овчарки с догом: несуразная она какая-то может, поэтому ее за чью-то ошибку при вязке (а может, и злую шутку?) и выкинули из приличного общества, отвезли сюда, в лес, и бросили…
Сука явно мстила человеку за прошлую жизнь.
Возможно, ее еще при этом долго и жестоко били, а потом бросили в лесу, привязав к дереву — вон, на шее ее обрывок старой веревки. Или тварь страдает еще и бешенством и ее не успели умертвить.
Лесная эта злобная бичиха успела трижды укусить Койота за ноги, порвала на нем крепкие еще джинсы, несколько раз пыталась вцепиться в горло, но каждый раз ему удавалось увернуться, подставить локоть или плечо. Другой на его месте, наверное бы, растерялся: дико заорав, бросился бы бежать, или, согнувшись, упал бы на землю, свернулся калачиком, полагая, что так безопаснее, так больше шансов уцелеть. Но Койот самообладания не потерял, собаки как таковой он не боялся — сказался опыт общения с волкодавом.
Псина прыгнула в очередной раз, поднялась на задние лапы (ростом она оказалась с Павла), и он совсем рядом, очень близко, снова увидел желтые, исходящие ненавистью глаза и розовый, скользкий от слюны язык между острых зубов.
Да, такие располосуют шею, едва коснутся ее, разорвут сонную артерию, и жить тогда с полминуты-минуту.
Своим неудачным маневром псина подарила Койоту долю секунды для ответного нападениязащиты: он, изловчившись, схватил собаку за язык, рванул к себе. Ошалевшая от боли и неожиданности лесная эта тварь конвульсивно дернулась, завалилась было на бок, пытаясь на земле освободиться от руки Койота, потом снова вскочила на ноги, бешено вращая башкой, упершись в землю всеми четырьмя лапами. Все ее длинное и сильное тело сотрясалось в отчаянном сопротивлении, извивалось и прыгало, рвалось из жуткого и не ожидаемого капкана. Конечно же, за всю собачью жизнь никто из людей не хватал ее за язык, не рвал его из пасти, не причинял такой дикой, парализующей тело боли.
Сука помогала себе даже хвостом — черный и толстый, он мощно лупил по земле, поднимая вместе с яростно скребущими лапами тучу пыли.
Рыча, жалобно уже повизгивая, псина тащила за собой Койота в лес, в заросли, словно надеясь, что там, в полумраке сосен и кустарников, в тесноте, ей удастся вырвать, освободить язык, а тогда уже кинуться на человек с удесятеренной яростью. Но человек держал ее за язык словно клещами, оба они отлично понимали: уступить — значит погибнуть.
Сука, лежа теперь на земле, тяжело поводила впалыми боками, давая себе передышку, рассчитывая, видимо, продолжить борьбу по новой какой-то тактике. Но она плохо все же знала человека, который соединял в себе инстинкт и разум.
Тем более ей встретился человек не робкого десятка и обладающий железным хладнокровием.
Одичавшей этой, изгнанной из города суке не повезло второй раз. И последний.
Койот не собирался давать псине передышку.
Наклонившись, он стал на нее коленом, со страшной силой надавил собаке на грудную клетку. Он почувствовал, какие мощные у нее ребра. Конечно, распрямиться и стать на грудь собаки обеими ногами ему не удастся — правая рука по-прежнему держала язык. Значит, надо придумать что-то еще.
Пока они пребывали в прежнем положении: сука лежала под Койотом, а он соскальзывающим с ее груди коленом норовил лишить ее возможности двигаться, сопротивляться. И все давил, давил… но желанного хруста ребер так и не услышал.
— А, паскуда! — бешено выкрикнул Койот, когда псина дернулась в очередной раз и едва не вырвалась.
Выхода не было. Он должен был победить эту тварь. Во что бы то ни стало!
Став на колени и оттянув голову собаки, Койот вцепился зубами ей в горло. Рот его тотчас наполнился вонючей и грубой шерстью, сразу стало трудно дышать, его едва не вырвало. Псина забила задними ногами, тупые когти с яростной силой рвали на Койоте матерчатую дешевенькую куртку, доставая через порванную ткань и голое тело, но Павел согнутой левой рукой, острым ее клином, что было сил давил и давил на живот, на розовую податливую собачью плоть, ощущая ее внутренности. Из сосцов брызнуло молоко, пальцы Койота стали липкими, и он сжал левую руку в кулак, отвернул немного лицо…
Он все сильнее и сильнее сжимал челюсти, сам уже рыча по-звериному, сатанея, с первобытным наслаждением чувствуя, как хрустит под его зубами горло собаки, как она начинает задыхаться, слабеет, оказывает все меньшее сопротивление.
Псина обмочилась. Теплая моча залила левый локоть Койота, которым он по-прежнему давил живот собаки, не давал ей действовать задними ногами. Собачья моча. В другой ситуации Койот брезгливо пнул бы собаку и прошел мимо, а сейчас только порадовался…
Ему стало казаться, что зубы его попали не на совсем удачное место, собака дышала, в горле еще оставался ход для воздуха. Тогда он осторожно, как бы перебирая хрящи, не ослабляя общего усилия, сместился чуть вправо, и снова с бешеной силой сжал челюсти.
Раздался хруст, собака сделала новую попытку освободиться, забилась от носа до кончика хвоста, но силы уже покинули ее.
Челюсти псины явно слабели.
Язык посинел и подался вперед под его рукой.
Не бился уже хвост.
Желтые глаза, в которых по-прежнему горела ненависть ко всему роду человеческому, постепенно стекленели.
Псина была побеждена.
Но Койот не спешил разжимать челюсти и отпускать язык собаки. В предсмертной агонии она может полоснуть сто сватки клыками так, что вся эта борьба, весь этот зверский поединок окажутся для него бессмысленными.
«Homo sapiens» — на то и разумный человек.
Надо подождать. Да и челюсти свело, они — как замок с заклиневшим ригелем, попробуй еще разомкнуть их.
Ах, как мерзко, до тошноты мерзко во рту! Как противно воняет эта псина!!.. Блевотина, казалось, плещется уже в самых зубах. Но если он не победит приступ рвоты, рот придется раскрыть…
Стал думать о другом. Закрыл таза. Старался меньше вдыхать запах псины.
Прошло еще пять, может, десять, а может, и пятнадцать минут. Псина уже не подавала никаких признаков жизни. И Койот наконец понял, что все кончено, что он душит, грызет уже мертвую собаку.
Он встал на колени. Его трясло. Рот был забит шерстью.
Качнувшись в сторону, сблевал — с блевотиной вывалились клочья шерсти, сгустки крови: то ли его собственной, то ли этой дикой твари.
Малость полегчало.
Сел возле собаки (дрожали и ноги, он бы не смог сейчас стоять), прыгающими пальцами закурил. Жадно глотая дым, приводя расшалившиеся нервы в порядок, уже без интереса, спокойно смотрел на поверженного врага.
Сука. Кормящая. Бросившаяся защищать своих детенышей. Они должны быть где-то поблизости.
Должны.
Выдернув из ямки «лопатку», поднятую им на железнодорожном полотне, Койот пошел в глубь сосновой чащобы, отчетливо слыша щенячий визг.
Щенков было четверо. Лопоухие, вполне сытые, здоровенькие. Мамаша хорошо их кормила, да. Старалась. И приучила к порядку. Щенки дисциплинированно возились у родительского гнезда — в яме под поваленной, вывернутой с корнем молодой сосной.
Увидев человека, бросились к нему, радостно виляя куцыми остренькими хвостиками.
Выбравшись наверх, вдруг остановились, замерли. Словно почуяли опасность.
Бросились назад, к спасительной своей яме и выкопанной под корнями норе…
Койот вытащил первого попавшегося под руку щенка за задние лапы.
Кобелек. Желтенький. С круглыми желтыми, как у матери, глазами. В них еще нет злобы, с какой она смотрела на него, Койота. Но будет.