Да, четыре человека, напавших на банк, — это риск в четыре раза больший.
Он будет действовать один. Надо только не спешить, хорошенько подготовиться к операции.
Пристроившись к парочке явных клиентов «Сбербанка», вышедших из синей «Вольво», Койот вслед за ними вошел в банк. Сержант милиции, прогуливающийся в мрачноватом и прохладном фойе, конечно же, обратил внимание на всех троих, но по их уверенному виду решил, что они вместе, направляются в банк по делам, пропустил всех, не спросив ничего и не остановив.
Так, втроем, они поднялись наверх, на второй этаж, в темноватый и просторный операционный зал, посредине которого стояло множество стульев рядов десять-двенадцать, на которых восседали клиенты со скучными лицами, обращенными в одну сторону, к табло, на котором вспыхивали какие-то цифры.
Койот сел в самом последнем ряду. Надо было разобраться, что здесь происходит.
«Сбербанк» тоже, разумеется, позаботился о собственной безопасности. Кассы… а может, это и не кассы, а рабочие места операторов… да, пожалуй. Так вот, все они — как бы в стене, за высокими барьерами. Клиенты общаются с банковскими дамами через стекла — подают документы, забирают… К дамам этим так же, как и в «Петре Великом», попасть можно со служебного входа.
И деньги выдают не они. А кто и где?
Ага, понятно. Система тут другая: дамы, оформив документы, выдают клиенту жетон… А может, просто пишут на бумажке номер для вызова в кассу. Сиди вот на этих стульях и жди, пока на табло загорится твоя цифра… Так, понятно. Вот загорелось: «362», одна из женщин встала, пошла вперед, к дверному проему, который ведет куда-то вглубь, в следующее помещение… Куда?
Дождавшись следующей цифры, Койот встал и пошел за той самой дамочкой, что вышла из «Вольво». Пошел вслед за нею и мужчина.
Все трое оказались перед амбразурой кассы: размер ее сантиметров тридцать на сорок, не больше, в амбразуре озабоченное, суровое лицо женщины в синем халате, в руках у нее тугие пачки денег.
— А ваш какой номер? — спросила клиентка.
— Сто девяносто девять, — не задумываясь, ответил Койот.
— Она давно уже получила, — сейчас же послышался голос из амбразуры. Там ее, в зале ищи.
— Извините, — Койот ретировался.
Не торопясь, вернулся в зал. Еще посидел. Поразмышлял. Повспоминал, что же удалось увидеть там, за этим дверным проемом.
А ничего хорошего. Несколько амбразур в толстых стенах, пачки денег в руках клиентов, выход в другой проем. Почему, интересно, там сняты двери? А, понятно: из проема справа — выход на лестницу, ведущую вниз, к менту. Конечно, он там не один в фойе. (И точно, когда Койот неторопливо спускался по лестнице, увидел на диванчике, в углу, еще двоих.)
От двери до «Вольво» — три шага. Знакомая парочка спокойно села в машину и уехала.
Секунды.
Делать тут нечего.
Ничего он не сможет здесь сделать, даже с тремя «Макаровыми».
Одному банк ему не взять.
Глава 13
СУД ДЬЯВОЛА
Родители Юрка-«урода» снова пришли на прием к Кашалоту, снова мать его, Марья, рыдала в три ручья, а Степаныч вздыхал, хмурился, маялся оттого, что не смел закурить в кабинете Борис Григорича, и лишь тоскливо щупал у себя в кармане сигареты и спички.
Мать «урода» рассказала, что сынок пьет беспробудно, тащит из дома все, отнимает пенсию, а если ее не отдать, начинает драться. Степаныч, вон, успел продать «Жигули», купил сосед, какой и просил машину, ее перегнали в деревню, в другую область, где у этого человека живет замужняя дочка, и деньги все это время держал у себя — так они со Степанычем договорились. Сосед — человек надежный, из бывших военных, отставник, ему верить можно. Домашнюю ситуацию Степаныча он хорошо знает, согласился помочь ему хотя бы тем, что купил машину и с деньгами они вот так поступили. Теперь же вот они деньги забрали, принесли Борис Григоричу, помня про его обещание и уговор.
— Да ничего я вам такого не обещал, — нахмурился Кашалот, выслушав бывшую соседку. — Сказал же, чтоб вы в милицию шли или в суд.
— Были мы и в милиции, и в суде, сынок, — снова заплакала женщина — В милиции справку потребовали об этих… телесных повреждениях…
— Ну?
— Не пошли. Как я скажу чужим людям, что родный сынок ссильничать меня хотел?! Или отца родного ножиком резал! Ты-то не чужой, Борис Григорич, дурака нашего с мальства знаешь.
— А суд?
— А суд наш районный закрылся. Денег у них нет. Мы ходили со Степанычем, девчонки и говорят: зарплату, мол, нам не платят, чего работать?
Телефоны и свет отключили, батареи к зиме не поменяли — они у них текут, что ли? Конвертов нету. Как работать? Сидят просто, и все. Идите, говорят, жалуйтесь куда хотите, вы этим, может, и нам поможете. А куда нынче пойдешь? Раньше в райисполком можно было обратиться или там в партийные органы. А сейчас никому дела нету.
И слушать никто нас не хочет.
— М-да-а… — протянул Кашалот, вальяжно попыхивая сигаретой «Мальборо». — Вишь, как она, жизнь-то, повернулась. А когда выборы президента были, наверное, за Зюганова голосовали, а?
Старики переглянулись, промолчали.
— А пришел бы ваш Зюганов, что тогда? — продолжал рассуждать Кашалот. Экспроприировал бы у честных предпринимателей добро, отымать бы его стал, гражданскую войну развязал бы. И опять эту дурацкую идею в ваши головы вбивал бы: равенство, братство и скрытое партийное блядство.
Несчастные супруги, не сговариваясь, повалились перед столом Кашалота на колени.
— Боря! Зачем ты про это?
— Борис Григорич! Сынок! Да в мыслях даже не было что-то тако отымать у тебя. Что нажил — то и твое, кто этого не понимает? Своим трудом нажил, заработал…
— Да вы поднимитесь. Встаньте! — велел Кашалот довольно строго, хотя видеть ему бывших соседей у своих ног было невыразимо приятно. — Значит, Юра мудит по-прежнему?
Старики, кряхтя, помогая друг другу, поднялись.
— Ой, не то слово, Борис Григорич! — сокрушался Степаныч. — Еще хуже стал. Колется теперь каждый день, шприцы кругом валяются, вата в крови… У самого зенки дурные, желтые…
Злой, аки пес! Борис Григорич! Спаситель ты наш! Вот деньги, возьми. За восемнадцать «лимонов» машину продал, все тебе отдаем. Возьми! — Он протянул Кашалоту сверток с деньгами. — Избавь нас, ради Бога, от этого изверга. Дай нам пожить-то хоть перед смертью…
Кашалот, докурив сигарету, хмуро глядел на сверток с деньгами. Восемнадцать «лимонов», конечно, не такие уж и большие деньги, но и немало. Кому-то года на два жизни хватило бы.
Проучить, что ли, Юрка? Мочить его вроде бы не за что: дорогу «Братану», вообще фирме, не переходил, ничего плохого ему, Кашалоту, не сделал, а с родителями сейчас многие не в ладах живут.
У молодых одно на уме, у стариков-большевиков — другое. Вечная проблема отцов и детей, это известно, на Руси так всегда было… Но как в самом деле «урода» этого, наркомана, образумить? Чтобы понял, что предков надо бы пожалеть. Для него ведь жили-старались. И отказывать Степанычу с Марьей вроде бы неудобно. Люди второй раз приходят, рассчитывают на него. Он же пообещал… И деньги принесли. Куда им в самом деле идти? Власти нет, хоть караул кричи. Да и кто услышит? У самих рука на сынка не поднимается, в тот раз еще сказали. А так бы замочили сами, да и все проблемы. Вон, в местной газетке писали: какой-то дедок на двух своих сыновей обозлился так же вот пили-куролесили дома, над родителем изгалялись (мать померла). Дедок терпел-терпел, а потом, разозлившись как следует, спящим им черепа-то и попробивал молотком. Обоих — в «Скорую помощь», в реанимацию. Один из сынков вроде бы Богу душу отдал, дедок — в СИЗО…
— Вот что, — сказал Кашалот, скинув сверток с деньгами в ящик стола. Где сейчас Юрок-то?