…Валентина и Волков-старший, как мы помним, особого значения бабкиному рецепту не придали, но у подельника своего, Жорика, Валентина все же спросила;
— Жор, менты тут у нас какие-то конфеты искали, а нашли бумажку, рецепт. На Крылышкина. Тебе эта фамилия ничего не говорит?
Жорик (они с Виталием Волковым на кухне приканчивали как раз бутылку водки) даже подпрыгнул.
— Как не говорит, дурочка! Это же тот самый шофер, что у туберкулезной больницы… помнишь? Ну! Забыла?!
— Да рецепт не на мужчину, а на женщину, — поправил Волков-старший. При чем тут шофер? Может, это однофамилица его.
— Какая, в жопу, однофамилица?! — заорал Жорик. — Я же этот рецепт в руках держал, когда мы… ну, это… документы этого Крылышкина смотрели с Пашкой. Шофер-то уже в земле лежал… Чего тут сложного сообразить: он матери, видно, обещал лекарства купить, она ему этот рецепт и дала. Он тебе, Валентина, что-нибудь говорил про лекарства, когда ты у него в кабине там сидела?
— Ой, да разве вспомнишь, Жор?! — волнение Жорика передалось и Валентине. Она бросила стряпню, села к столу. — Мы ж все больше про любовь с ним… как вы меня научили, А про мать… ну, говорил он что-то про лекарства, я уже не помню. И про мать говорил.
— Я документы Пашке отдал, говорю ему: сожги сейчас же или выбрось. Зачем они нам? — горячился Жорик. — А он их домой, выходит, припер? Как иначе рецепт тут оказался?
— Ну, значит, принес. — Волков-старший тоже всерьез обеспокоился сложившейся ситуацией. — Паспорт «КамАЗа» он Махарадзе показывал, да. Вот, мол, все законно, с документами машина…
— Ну, мудак! Ну, идиот! — Жорик был вне себя. — Да вы соображаете, ч то вы в руки ментам дали? Даже не козырь, а козырного туза! Они же там теперь крутят его вовсю, свидетелей ищут…
Валентина, вспомни-ка: стояли люди на остановке автобуса?!
— Стояли.
— Тебя, дурочку, думаешь, не видели? Ты же с кем-то там разговаривала.
— Ну… разговаривала. Что это за разговор, давно нет автобуса, властям все равно и так далее.
Я особенно в глаза старалась не лезть. А две пожилые такие бабы рядом стояли, ну мы и поговорили. Потом шофер «КамАЗа» вышел из ворот больницы, я подошла к нему, села в кабину…
— Вот-вот, все это и видели. Подошла-селапоехала… А потом шофер пропал. Думаешь, менты глупее тебя? Не догадаются поискать тех, кто стоял у больницы на остановке?! Это мы с Пашкой прятались и в глаза никому не лезли, да и то…
Кто-то мог заметить, как два мужика запрыгнули в кузов.
— Кто там вас со спины узнает! — резонно заметил Волков-старший.
— Нас-то да, а вот ее… — мозг Жорика напряженно работал. — Ты вот что, Валентина, в чем ты была одета? Я помню, что-то красное на тебе было.
— Да, кофта красная на мне была, юбка плиссированная…
— Так. Срочно! Юбку и кофту — на мусорку!
Сейчас же! Поняла? И тверди, как попугай, если спросят: такой одежды никогда не было, у туберкулезной больницы никогда не была, не знаю даже, где она находится, ни с каким шофером «КамАЗа» не знакома, про убийство не слышала…
— А про рецепт что говорить? — Валентина переводила растревоженный взгляд с мужа на Жорика.
На этот вопрос и они не знали пока ответа.
Ясно было одно: рецепт в числе других документов убитого шофера принес домой Павел. Он, конечно, тоже не помнит, как эта бумаженция оказалась под диваном.
Но Павел, как выяснилось, помнил. Когда он явился домой (отец с Валентиной еще не спали), увидел рецепт, смял его, бросил… Надо было в мусорное ведро, что ли, да поленился вставать, кинул себе за спину. Кто там, в диване, будет эту жалкую бумажку искать?
Нашли вот.
— Ладно, не переживайте. — Павел наморщил лоб, придумывал на ходу. Если спросят — я в троллейбусе ехал, рецепт этот и нашел. Гляжу — бумажка к стеклу прилеплена, а мне надо было номер телефона записать…
— Пашок, ты лучше не встревай в эту историю, не надо, — посоветовал отец. — Лучше я на себя это возьму. Ехал, увидел рецепт, думаю, может, кто потерял, спросил у пассажиров… Ну, потом забыл, в карман положил, домой принес…
С рецептом, короче, решили. А юбку и кофточку Валентина, конечно, как всякая практичная женщина, выбрасывать не стала — вещи были вполне еще хорошие.
Наутро взяла их с собой на работу, в столовую, там и продала одной своей товарке за полцены.
Сказала, мол, юбка уже не сходится, растолстела, да и кофточка тесновата.
В общем, сбыла с рук.
Глава 28
ПРИКАЗАЛ ДОЛГО ЖИТЬ
Мосола выкрали по наводке Мерзлякова. Бывший мент несколько дней катался с боевиками Мастыркина (Лба) на зеленом «БМВ», показывал парней Кашалота. На пленке фотоаппарата с длиннофокусным объективом оказались все — и сам Кашалот, и Колорадский Жук, и Рыло, и Марина с Надеждой, не говоря уже о телохранителях и «шестерках», увивающихся у офиса Кушнарева.
Засняты были ларьки «Братан» и «Свобода», дом Кашалота. Жизнь Бориса Григорьевича, его деятельность, охрана, женщины, манера поведения — все было тщательно изучено. Паханат не пожалел денег, за Кашалотом стали следить две бригады доморощенных «топтунов», и все они со временем доложили: просто так — без шума и пыли (читай, без кровопролития с обеих сторон) авторитета Левобережного района не взять. При нем — постоянно два-три телохранителя, включая шофера «Ниссана», охранники офиса настороженные, с быстрой реакцией «качки». Они хорошо вооружены, классно стреляют — все в прошлом спортсмены-разрядники, один даже кандидат в мастера спорта. «Ниссан» Кушнарева всегда под надзором, незаметно подложить взрывчатку вряд ли удастся. К тому же, паханат не хотел особого шума. Провинциальный Придонск — это пока что не Москва с ее криминальными фейерверками, незачем было привлекать внимание местных спецслужб. Кашалота надо убрать по-тихому, руками его же людей. Лучше всего для этой цели подходил, как порекомендовал Мерзляков, — Мосол: наркоман, человек без души и сердца, трус и негодяй.
Именно так охарактеризовал бывший мент своего «коллегу», и для паханов это было как красный институтский диплом.
Взяли Мосола, как водится, у дома, в подъезде: брызнули в нос газом из баллончика, затолкали в «БМВ», увезли за город, в подвал на дачу Мастыркина. Дача была на отшибе поселка, в подвале — кричи не кричи, все равно никого не дозовешься, над головой бетонные перекрытия и метра полтора насыпного грунта.
Мосола стали расчетливо, «по науке», колоть большими дозами опия. Ничего не объясняли и ничего пока не требовали. Давали возможность покайфовать на дурничку.
И он кайфовал.
Недели две.
Потом перестали колоть, и Мосол полез на стенку. Он ныл, грыз себе руки, кидался на всех с кулаками…
— Уколите-е, гады-ы-ы! — орал он на весь белый свет. — Что хочешь для вас сделаю. Суки-ии-и…
Люди Мастыркина хорошо понимали мучения Мосола, потому что многие сами сидели на игле, знали, что он не врет, обещая выполнить любое поручение.
На постановку «задания» приехали лично Лоб и Мамед.
Лоб уселся в зале в старое плетеное кресло, курил, брезгливо разглядывая изможденное, осунувшееся лицо своего пленника с лихорадочно блестевшими глазами. Того только что привели из подвала, бросили под ноги паханов.
— Ну, Мосол, работать будем? — без всякого вступления спросил Лоб, а Мамед согласным кивком тщательно причесанной и аккуратно подстриженной головы как бы присоединился к вопросу.
— Я же сказал… падлы-ы-ы! Уколите-е… Все, что угодно-о… Не могу-у-у…
— Хорошо, сейчас уколем. Но скажи сначала: кто Гейдара Резаного замочил? Кто его в сугроб засунул? Мамед и его ребята интересуются.
— Резаного ментяра этот, Мерзляков, положил.
— Мерзляков?! — У Мамеда глаза стали круглыми.
— Да Когда мы взяли Гейдара, он стал рассказывать про мента. Ну, Кашалот и велел нам с Колорадским Жуком его сейчас же доставить. Мы поехали, привезли. Резаный при нем говорил, мол, Мерзляков приходил к Мамеду в гостиницу и всех людей Кашалота заложил и про его планы сказал… ну, что Кашалот хочет город взять.