— Так и было, — подтвердил Мамед, качал склоненной головой: «Ай-яй-яй! Какой подлец, а! Какой подлец! Я же ему столько денег дал!»
— Ну вот, тогда мент выхватил пушку — и прямо в сердце Гейдару. Тот и не копнулся.
— Вот сука, а нам сказал, что Гейдарика киллер положил, в маске. Дескать, его Кашалот специально с собой привез, для казни.
— Врет, киллер в маске был, но он не стрелял.
Он только разоружил Мерзлякова. Подошел сзади, велел ствол бросить…
— А кто такой этот ваш киллер? Имя?
— Не знаю. Нам его Кашалот не называл, и лицо свое киллер не показывал. Он все время был в маске.
— Так. Дальше что было?
— Ну дальше что… Кашалот наорал на Мерзлякова: мол, ты свидетеля убрал и все такое прочее. Значит, виноват. А мент — свое: я честный человек, в гостиницу ходил по делам. Резаный, мол, все брехал и получил по заслугам. Я не позволю, чтобы мое имя позорили, я честный сотрудник органов, начальник уголовного розыска… и понес, и понес… — «Честный сотрудник», как же! — чуть ли не хором воскликнули Мамед и Лоб, а стоящие кружком «качки» хохотнули.
— Потом Кашалот пушку у мента забрал, велел ему начать запой и из милиции увольняться.
Вот, дескать, запил, пистолет потерял…
— А Гейдарика нашего вы, сволочи, куда повезли? — спросил Мамед. Черные глаза азербайджанца сверкали ненавистью.
— Ну куда… Мерзляков предложил его в сугроб сунуть, чтобы не ездить с ним далеко. До весны пусть, говорит, полежит, а там жизнь сама распорядится. Там уже никаких отпечатков не будет, да и труп наполовину разложится, когда таять начнет.
— Кто в сугроб совал? — голос Мамеда звенел.
— Ну… я совал, Колорадский Жук, шофер «Ниссана»… — Мосол боязливо втянул голову в плечи.
Его снова стало ломать, он упал на пол, извивался, орал, бил кулаками в пол, рычал…
— Уберешь Кашалота, ты, ублюдок, понял? — сказал Лоб. — Иначе сдохнешь тут в страшных муках. Живого четвертовать будем.
— Уберу-у-у-у… Колите, гады-ы-ы-ы… Не могу-у… Я же все вам рассказал, на все согласен… Колите-е…
Лоб кивнул, один из «качков», державший наготове шприц и дразнивший им Мосола, грубо, но вполне профессионально загнал иглу в вену на руке…
Мосол ожил, успокоился, в глазах разлилось блаженство.
— Не передумал? — спросил Лоб. — А то смотри: мы тебя все равно достанем.
— Гейдарика нашего мучил, в сугроб его закапывал, тварь! — добавил Мамед. — Азербайджан тебе этого не простит. Он был честный торговец, никого из вас не трогал, бизнес свой делал… Унего двое детей осталось, твари!
— Я все сделаю, Лоб! — клятвенно и довольно-таки торжественно стал заверять Мосол. — Завтра… Когда скажете… я… сказал же… — Мосол засыпал…
Его отнесли уже спящего в подвал, оставили до утра в покое.
Утром Мосол подтвердил данное слово. Память крепко держала двухнедельные муки, повторять этот кошмар не было ни сил, ни желания. И он знал: Гейдара ему не простят. Придется отрабатывать, иначе его ждет мучительная смерть, перед нею — дикие, зверские пытки. А боли Мосол очень боялся.
— Ты куда это запропастился?
Кашалот подозрительно и настороженно присматривался к больному на вид Мосолу.
— Парней к тебе домой посылал, чуть ли не в розыск хотели на тебя документы подавать. Хаха-ха…
— Кололся… пил… — угрюмо отвечал Мосол. — Все забыл, Борис, прости. На дне побывал, старуху с косой видал.
— Ну и как она?
— Не трави душу. Звала. Еле выскребен.
— Гм. Ну-ну.
Кушнарев — они стояли возле «Чероки» — верил и не верил своему боевику-бригадиру. Словно принюхиваясь, смотрел на Мосола во все глаза, старался проникнуть глубже в его ответы, но это плохо получалось, Мосол будто в глухую защиту ушел, в душу не пускал, отвечал односложно, упрямо, с завидной настойчивостью. С лица Кашалота не сходила гримаса растерянности и подозрительности.
— Ладно, прогулы отработаешь, — сказал он наконец. — По две недели гулять… да какой две… три уже скоро!.. Болтаться без дела я никому не позволю. Садись, поехали.
«Чероки» катил по просохшему после остатков снега и бурных весенних дождей Левобережью. Улицы кое-где выскребли, газоны чуть тронулись зеленцой, лед на водохранилище растаял, исчез, шустрый апрельский ветер играл с водой, гнал по ее поверхности веселую, мелкую, как плотва, рябь.
Кашалот, повернувшись к окну, мечтательно вздохнул:
— Ну, скоро сезон, соскучился я по яхте. Скоро поплывем, братцы. Еще недельку-другую да и… Поплывем!
И вдруг заорал дурашливо, совсем по-мальчишески:
— Над белой яхтой парус распущу-у, Пока не знаю с ке-е-е-ем…
Они приехали в офис. Кашалот выпроводил каких-то просителей с их «личными вопросами» (неприемный день!), велел Мосолу и Колорадскому Жуку, поджидавшему шефа на диване в приемной, зайти.
Сам плотно прикрыл дверь, закурил, кинув ногу на ногу.
— Так, братцы-кролики. Дело есть. Пришло время поработать. Чувствую, покатили на меня бочку, надо упредить.
Встал, подошел к сейфу, вынул из него «Макаров» Мерзлякова, загнал в рукоять обойму, подал Мосолу.
— Мамеда замочите. Потом мента нашего, Мерзлякова. Можно в обратном порядке, но обязательно в один день. Понятно?
Мосол с Колорадским Жуком переглянулись, судорожно дернули головами. Молчали.
— Вечером мне скажут, где Мамед будет. Он с шлюшонкой одной завожжался, а девка эта наша, ясно? Предварительные сведения такие: ночевать будет на Краснознаменной, адрес я потом скажу. Придете ко мне сюда же.
— Девку эту… тоже мочить?! — Колорадский Жук нервно сглотнул слюну.
— На хера ее мочить, ты что, совсем?! — Кашалот постучал себе по лбу. Я ж тебе говорю: наша девка, она и наводку дала. А ты ее мочить…
Ну, идиот! Припугнуть ее надо, чтобы с черными не якшалась, а так… нам шлюхи самим нужны, понял?.. Мамеда кладите наверняка, с контрольным выстрелом. Как Резаного. Пушку не бросайте. Мерзлякова положите дома, ночью. Он сейчас живет один, знает, что от меня кто-то придет… я ему сказал. С «товаром». Имитируйте самоубийство. Напоите его шампанским, я дам вам бутылку с порошочком… он быстро заснет. Дальше сообразите. Но чтоб все правдоподобно было, пальчиков ваших нигде не должно быть.
— А если он дверь не откроет? — спросил Колорадский Жук.
— Я же сказал: откроет. Он знает, что со мной лучше не ссориться. На нем много чего висит, тот же Гейдар Резаный… Мент этот вот у меня где!
И Кашалот сжал перед собою на столе большой волосатый кулак.
…Вечером, в темноте, Мосол и Колорадский Жук вновь приехали к Кашалоту. Тот назвал им точный адрес на Краснознаменной, рассказал, как лучше подкараулить Мамеда. Назвал примерное время, когда он приедет с девицей на ночевку. Ждать в подъезде нужно заранее, одному караулить где-то поблизости, а другому — стрелять.
Колорадский Жук послушно кивал. Мосол помалкивал.
— Ширнешься для храбрости? — спросил его Кашалот. — А то, вижу, нос повесил. Боишься, что ли? Черного жалко? А они нас с тобой не пожалеют. Вон, в Чечне…
— Чего бояться?! — перебил Мосол. — Просто думаю. Девку бы не зацепить.
— Она, когда увидит человека в подъезде, отскочит в сторону, понял?
Кашалот сделал Мосолу инъекцию (к опию сам Кушнарев пристрастился после первой отсидки), довольно глянул на боевика, похлопал по плечу.
— Ну вот, сразу повеселел. А то сидит, как хрен моченый… Ладно, поехали, проводите меня до дома. Леху с Кисой я отпустил, они в сауну отпросились. Поехали!
Залезли втроем в «Чероки», Кашалот сел за руль, покатили по городу резво, лошадок в моторе было много. В приоткрытых окнах засвистел свежий вечерний ветер.
У поворота в свой переулок Кашалот притормозил.
— Ну все, ребята, пока. Желаю успеха. Берите тачку и дуйте на Краснознаменную. Часа полтора-два, думаю, придется вам потоптаться, а потом и Мамед пожалует…
Договорить он не успел. Мосол, давно уже передернувший затвор «Макарова», выстрелил ему в спину, через сиденье, в левую часть груди.