В ФСБ всегда помнят об этом.
Еще шаг… другой… еще круг… руки у всех восьмерых готовы к действию… «Объекты» сидят спокойно, ничего не подозревают. Махарадзе повернул голову, глянул на Омельченко, но взгляд беспечно скользнул, уплыл куда-то вбок, на проходящую мимо бабенку…
Шевельнулся и Койот, глянул на часы… хотел было встать, поглядеть на аэропортовское расписание…
Взяли!
Группа захвата в одно мгновение навалилась на киллера и его заказчика.
Джаба закричал на весь зал, будто перепуганный насмерть заяц.
Койот отбивался от оперативников молча, зло.
Он не испугался, нет. Наверное, в первый момент он даже и не понял, что такое произошло, и сопротивлялся машинально, как стал бы сопротивляться на его месте любой нормальный человек.
Он отбивался руками, ногами, вырывался — на него никак не удавалось надеть наручники. Он дергался и тогда, когда его подняли четыре пары сильных мужских рук и понесли к выходу. Он выскользнул, ударился лицом о бетонный пол, вскрикнул.
Щелкнули наконец наручники.
Сбежались пассажиры, приняли потасовку за хулиганскую разборку, кто-то завопил:
— Прекратите безобразие! Милиция-а-а! Вы что там стоите, как столбы?! Смотрите, что делают!
Омоновцы наблюдали за действом со всем вниманием и интересом. Молодые, деревенские учились у «старшего брата» работе. Пригодится.
…Джабу и Койота везли в разных машинах.
Едва «Волга» сорвалась с места, навалились на Волкова с допросом:
— Где оружие, Волков? Стволы?! Ну!
— К… какие стволы?
— Которые ты забрал у милиционеров! Из которых стрелял в инкассаторов! Говори!
— Не знаю ничего… Вы ошиблись… — Койот вел себя довольно хладнокровно. Этой выдержке можно было позавидовать.
— Говори, хуже будет! Лучше сам стволы сдай.
— Не знаю ничего… Вы меня с кем-то спутали.
— Ничего мы не спутали. Знаем, зачем ты летишь… вернее, собирался лететь в Москву. Знаем, зачем вас с Джабой ждет Гога.
— Вы знаете, я не знаю… Вы ошиблись.
В «жигуленке» шел другой разговор.
Джаба Махардзе, насмерть перепуганный, стучал зубами на весь салон. Спрашивал.
— Вы что, ребята… Вы из какой банды? За что взяли? Я никому плохого ничего не делал… А про «КамАЗ» скажу…
— Говори. И про Волкова рассказывай. Мы знаем, зачем вы собирались в Москву.
— Вы кто такие, ребята?
— Мы из управления ФСБ.
— Господи-и, чекисты! — завопил вдруг Махарадзе — радости его не было предела. — К порядочным людям попал. Ну хоть живой останусь.
А то ведь что подумал: навалились, скрутили, повезли… Кто такие? Душа в пятки ушла, с жизнью уже попрощался…
В «Волге» шла своя беседа, которую тоже скучной не назовешь.
Мельников кричал по рации, в «жигуленок»:
— Сворачивай в лес. Сейчас будем кончать этого, нашего! Молчит, собака! Говорит, что ошиблись… Потом и вашего замочим…
Койот молчал. Он понял, что к чему. И лишь усмехнулся. Он читал в одном из детективов, что оперативники почти всегда пользуются этим психологическим приемом — стараются «расколоть» ошалевшего от внезапного задержания преступника в первые же минуты…
Задержанных довезли в ИВС живыми и здоровыми. Только у Койота распух и налился небесной синевой синяк под глазом.
Нечего было трепыхаться в нежных объятиях ФСБ. Оперативники этого не любят. Накрыли — протягивай лапы для наручников…
Глава 34
НЕЧАЯННОЕ УБИЙСТВО
В это же утро в Придонске произошло еще одно событие, связанное с именем Павла Волкова. Трагическое.
…Людмила, брошенная жена Койота, вместе с матерью, Верой Ивановной, возилась на кухне.
Женщины затеяли печь блинчики — дешево и калорийно. Мука у них была, пол-литра кефира и пара яиц в холодильнике отыскались, остальное — дело проворных женских рук и горячей сковородки. Блинчики еще вчера попросил Костик. Слово это он выговаривал по-своему: «Бинцик». Ну, «бинцик» так «бинцик». И мать и бабушка мальчика поняли, дружно захлопотали у плиты, радуясь тому, что стопка пышных румяных блинчиков быстро росла на тарелке, и Костик, когда проснется, поест их с удовольствием, да и они позавтракают вместе с ним, а потом Людмила отправится с сыном в поликлинику — показать его хирургу. Ходить Костик стал гораздо лучше, и речь постепенно выравнивалась, становилась понятнее. Но левая ножка все же их беспокоила: Костик ее как бы приволакивал, подтаскивал за собой. Сразу это в глаза не бросалось, но если присмотреться, понаблюдать за тем, как мальчик передвигается по комнате, становилось ясно, что ребенка необходимо опять показать врачу.
А вот руки у Костика почти поправились, стали сильными, цепкими. Людмила, да и Вера Ивановна тоже, часами массировали ему пальчики, разминали их, гладили. Купили резиновое кольцо, каким пользуются спортсмены, и мячик. Костик, втянувшись, и сам потом тискал и мял эти игрушки. И чудо свершилось: руки мальчонки стали выздоравливать, набирать силу.
— Ты знаешь, мам, — сказала Людмила, снимая со сковородки очередной блин. — Он меня вчера так цапнул за руку! Я аж вскрикнула. Силы как у… она хотела сказать «у Павла», но спохватилась, передумала. — Прямо как у взрослого.
— Ну и хорошо, — спокойно отвечала Вера Ивановна, и лицо ее посветлело. — Значит, выздоравливает наш мальчик. Ему ведь скоро учиться, потом работать. Как без рук? Даже если хромать будет, ничего, а вот руки…
Она вздохнула. Слова словами, а как-то еще будет на самом деле? Ребенок растет без отца, рассчитывать на помощь со стороны не приходится. Кто ему станет помогать? А без денег — какая учеба в нынешнее время? Школу бы закончил да специальность какую-нибудь хорошую приобрел. Стал бы Костик, например, мастером по ремонту телевизоров. Телевизоров много, они ломаются…
— Павел давно что-то не приходил, Люся, — снова заговорила Вера Ивановна. — Вы что — опять поругались?
— Я ему сказала, чтобы он носа больше к нам не показывал, мам, — не оборачиваясь, ответила Людмила сурово и решительно. — Все, хватит.
Поиздевался над нами, покуролесил. Я на развод подам. Соберу вот денег… Ужасно дорого сейчас все это, даже развестись проблема Развестись — дело нехитрое. — Вера Ивановна села к столу, сложила на коленях руки. — А вот семью сохранить… И ты, Люся, виновата кое в чем. Гордая слишком, несговорчивая. А что получила — и тебе плохо, и Костику. Семью беречь надо.
— Да какая это семья, мама! Ты что — не видишь? Месяцами дома не бывает, а придет — вечная ругань, оскорбления. Мне девчонки сказали, что есть у него женщина, Мариной зовут, продавщица в каком-то киоске. Да пошел он куда подальше, чтобы я с ним после всего этого жила. Он для меня больше не существует. Не такой я себе семейную жизнь представляла. Помучилась, хватит.
— Сынок у вас, дате, — гнула свое Вера Ивановна. — А если с тобой что случится? И я еле ползаю.
— Да что со мной может случиться, мам? Чего ты плетешь?
— Мало ли. Вон, на Донбасской, моложе тебя девушку машина сбила… Дите сиротой останется Кому он нужен?
Конечно, Вера Ивановна вела свою линию: ей хотелось, несмотря ни на что, помирить Людмилу с Павлом, хотелось, чтобы у Костика были и отец и мать. Хорошие ли, плохие… какие есть, что теперь поделаешь? И ради ребенка надо снова сойтись, простить друг другу обиды. У молодых все бывает…
Людмила не слушала мать. Павел для нее — отрезанный теперь ломоть. Все! Решено раз и навсегда. Никаких прощений, никаких новых попыток наладить семейную жизнь. Разбитое — не склеишь. А Костик… что ж, без отца, конечно, не очень-то хорошо, но вырастет. С матерью и бабушкой (дай ей Бог здоровья!). Таких детей, как Костик, полгорода. Ну, пусть поменьше четверть. Ничего, как-нибудь перебьются. Костику скоро семь, мальчишка поправляется, набирается силы, выздоравливает. Вот сходят они сегодня к врачу, посоветуются. Сейчас она допечет блины, пойдет будить сына…
А Костик давно уже не спал. Слыша, что мать и бабушка заняты на кухне (из-за закрытой двери доносились их голоса), он вылез из кроватки и взял отцовскую отвертку. Он вспомнил, как отец приподняв матрац, подковырнул под ним отверткой дно, приподнял и положил туда «Бу-бу». Костик проделал то же самое и достал сверток. Развернул, вынул из пакета «Бу-бу». Восхищенно смотрел на тускло отсвечивающую вороненую сталь, гладил ствол пистолета, заглядывал в круглую черную дырочку. Твердил, воображая себя Бог весть кем: «Бу! Бу!» Потом уронил пистолет, который довольно громко стукнулся о доски пола.