В комнату постучались; скорее всего, мать (больше — собственно не кому!). — Слава… к тебе можно? — жалобным голосом спросила матушка, всем сердцем почему-то именно сейчас ощущая, что сыну очень одиноко и тоскливо. Видимо опять думалось ей, болеет по Нинке и Катеньке сердечный. Она хотела приголубить его, как часто бывало в детстве. Обнять и расспросить обо всех его этих бедах, чтобы они вместе всё смогли обсудить и, в конце концов, успокоиться. Или даже вместе, во всяком случае, переболеть — это его несчастное состояние которое теперь угнетало, несомненно, их обоих. Но она не могла всё же даже, и предположить, насколько глубоки его раны, а тем более, насколько они запущены в своём смердящем гниении. Разве могла она себе — такое! — хотя бы на один миг представить. Слава ведь он: такой добрый и послушный мальчик…
— Отстань!.. — вдруг вырвалось изнутри его: грубое, нервное, хоронившееся где-то глубоко в его нутре отрицание. Куда он его старательно однажды запихнул — заколотил! Она опять настойчиво постучала, переживая за него… И тут он, в бешенстве заревев как медведь-шатун, вдруг вскочил с постели и обрушился «товарным поездом» на запертую (открывающуюся вовнутрь) дверь. В своём сумасшедшем сумбуре даже как будто и вовсе не видя её, вылетел… или влетел в другую комнату. Откинув необычайным образом — слава Богу! — матушку не причинив ей абсолютно никакого вреда. А только лишь слегка оттолкнув её даже не успевшую испугаться в сторону. Это было можно даже смело сказать — настоящее чудо. Дверь же словно пушечным выстрелом как направленным взрывом! — вместе с вырванным косяком вынесло вперёд и та — как какая-то фанерка, кувыркаясь и сметя в своём полёте стол, перевернула его. От чего изрядно повидавший на своём веку старинный стол с «изумлением» перевернувшись, застыл вверх тормашками. И всё это так и осталось в «изумлении» валяться теперь посреди комнаты. Всё это происходило для Вячеслава как во сне. В каком-то безумном мгновенном порыве. В этот момент он совершенно ничего не соображал. Сейчас он потерянно смотрел по сторонам, усиленно пытаясь в полной растерянности понять чего же всё-таки это сейчас произошло. По мере понимания на смену сумасшедшей силе пришло абсолютное бессилие. Тело его обмякло, зато взор принял осмысленный и вполне соображающий оттенок.
Вячеслав, увидев матушку — беспомощно продолжавшую лежать на полу неосознанно всё так же как во сне, но только теперь уже в испуге — на ватных ногах дошёл, наконец, до неё — всё это время, пытаясь заглянуть ей в глаза. Их взгляды встретились! Она его нисколько не боялась, а продолжала смотреть на него с нескрываемой жалостью. Казалось, глаза её говорили, умоляли его: «Иди сюда миленький сыночек, Славушка, я спасу тебя… У меня ещё столько сил! Ты даже не представляешь себе, сколько у меня много ещё сил, чтобы помочь тебе…» И он почувствовал, что только здесь, да только рядом с этим великим и необычайно добрым и бесконечно родным созданием он отыщет себя, отыщет тысячи способов чтобы стать по новому, снова стать — человеком. Поскольку себя он уже давно не считал таковым. Посему когда его кто-то называл «Волчарой» он в тот момент просто совершенно был согласен с тем названием, а ведь даже и оно ему порой казалось слишком ласковым для такого существа как он. Он, по меньшей мере, себя бы назвал как-нибудь типа: ИЗВЕРГОМ.
Не находя сил поднять её, он, растроганный сам упал к её ногам. И обняв их, вдруг зарыдал как тогда! — в глубоком детстве, когда иной раз прибегал домой с улицы в поисках «мамкиных» утешений и жалости… Сейчас, ему ко всему прочему просто ужасно было страшно. Из-за того что он только что мог не только сделать больно ей, но — и вообще даже убить свою матушку! — единственного человека (кроме ещё дочки Катеньки) до бесконечности дорогого ему, дороже даже самого себя. Это словно «обухом по голове» стукнуло его. Сердце на какое-то мгновение вдруг оборвалось… застыло… а потом бешено — неистово! — заколотилось. Он, невзирая на то: к чему может привести его откровенность и вообще он об этом в данный момент как впрочем, и о многом другом не думал. Кроме, пожалуй, того, что как-то необходимо всё-таки — жизненно необходимо! — ему с кем-то обязательно поделиться своей душевной тяжестью. Иначе он так и будет — медленно и мучительно умирать… А с кем же ещё? как не с матушкой-то… Кто его сможет всегда понять — и пожалеть?!