— Стой-ка, стой-ка! Дай-ка я, мля, ещё разок, понимашь, гляну на твою морду-лица, — живо проговорил молодой человек, не в первый раз разглядывая Геннадия Николаевича с ног до головы, когда тот вылез из машины. Теперь всё больше и больше уже будто бы как, убеждаясь в том, что найденный «сорняк» просто изумительно подходит по всем своим внешним параметрам для предстоящего мероприятия. Хоть и «мордаха чуток пропитая», но зато в основном гораздо больше плюсов. И самый главный плюс — это «безусловишно энтелегенешная видуха, а дальше всё обслюнявим»…
— Так-с дедуля, что я тебе могу сказать? А сказать, мля, я тебе буду только то, понимашь? что на первый взгляд, мля… ты вроде как подходишь… понимашь? подходишь!.. А как у тебя, дедуля, с артистными-то делами? Мне очень любопытошно так это сказать, мля, смогёшь ли ты. Понимашь? дедуля, полностью оправдать-то наши возможности, понимашь? Деньги-то отсмаркивать обеща… гм… башляем-то пригожие, понимашь? а конгриндиент-то не всегда благонадёжным, мля, получатся… А ваще не парься, дедуля… Мы помагём, мля!
Молодого человека — мужчину лет двадцати двух — звали по официальным бумагам Николаем, а неофициально его «коллеги» почему-то величали «Шустриком». Он был невысокого роста, спортивного телосложения, говорят: самбист… каратист… и ещё там с цирком вроде бы каким-то боком что-то связанное. А Шустриком его видимо прозвали, прежде всего, за его весьма подвижный образ поведения. Он какой-то был, как на шарнирах был со всеми своими порой непредсказуемыми телодвижениями. Коля казалось во всех своих немногим кривляньях совершенно не тратил энергии. Хотя их было много и многие из них, бесспорно, казались лишними; все его движения, какими бы сложными они не были, давались ему с необычайной лёгкостью. А движения тела у него, вероятно, были таковыми: то ли от своих каких-то там чисто природных как бы врождённых может быть данных, а то ли от многолетних тренировок. В связи, с которыми они просто стали своего рода привычкой. По характеру-норову собственной натуры и именно поведению своему среди своих сверстников хоть он и слыл вроде как иной раз весельчаком, но на самом же деле по сути своего естества (при всей своей алчности) это была, может быть несколько своеобразная пусть хоть и во многом обыкновенная или уж даже совсем ординарная, но всё-таки вполне рядовая фигура. В нём до удивления сочетались, как положительные, так и саркастически отрицательные качества, а это значит, что он до личностных проблем был жутко противоречивым человеком.
Часто он и сам не знал, как он может поступить в тот или иной критический момент. Гораздо чаще Шустрик был: хоть и исполнял роль мелкой шестёрки человеком нескромно себялюбивым и, кроме того так противоречиво этому своему свойству всё-таки невероятно к тому же ещё и трусливым. Видимо в первую очередь эта трусливость-то и не позволяла, поскольку постольку ему «положительно» как-то определённо выделиться из толпы и оказаться в числе лидеров. Или может просто слишком «зелен» ещё пока был? Но, так или иначе, на данный момент, когда ему позвонила Надька, с которой Николай учился ещё в школе в параллельных классах, он принимал ванну. К сведению будет сказано: ещё там — в школьной кутерьме — у них в своё время возникало что-то такое типа любви. Ну а теперь у них на это была просто заблаговременная некая договорённость, в твёрдой валюте подкреплённая материальным интересом. Поэтому теперь он — уже через час — был у неё, быстро преодолев расстояние с одного края города до другого. (Он всегда всё делал быстро.) Особенно сейчас на своём-то хоть и слегка подержанном, но всё-таки отличном «БМВ».