Он смеется.
— Зачем быть там, когда здесь, где я нахожусь сейчас, происходит столько всего интересного?
Меня охватывает смущение, кровь стынет в жилах.
— Тебя беспокоит мое присутствие здесь? — он наклоняет голову.
Я пожимаю плечами.
— Ты как таракан, всегда прячешься по темным углам.
Он ухмыляется, отрывается от стены и неторопливо направляется ко мне, слегка наклоняясь, берет мою руку и запечатлевает легкий поцелуй на тыльной стороне ладони.
— Я мог бы многому научить тебя о том, что происходит в темных углах, Gattina12, — тихо говорит он.
Мое сердце подскакивает к горлу.
— Вы двое — как родные брат и сестра, — со смехом говорит мой отец.
Джулиан хмурится и снова выпрямляется. Он разглаживает перед своего черного пиджака, вены на его руках становятся заметнее из-за чернил, которыми они были обведены. Прищурившись, я понимаю, что это татуировка в виде змеи, выглядывающей у него из рукава, и провожу взглядом по его руке, гадая, насколько далеко простирается рисунок.
Змея.
Подходит, я думаю.
Дурное предчувствие пробегает у меня по спине и обвивает шею.
— Баба́, — говорю я, отрывая взгляд от Джулиана. — Мы можем поговорить наедине?
Я не отрываю взгляда от отца, но одна сторона моего лица горит, и я понимаю только по ощущениям, что Джулиан не сводит с меня пристального взгляда.
— Я как раз собирался уходить, — заявляет Джулиан. — Отдохни, старик. Я позвоню тебе и сообщу о любых важных новостях
Мой отец кивает, провожая взглядом уходящего Джулиана, и я впиваюсь пальцами в подлокотники кожаного кресла, чтобы подавить желание, которое пронизывает меня, приказывая следовать за ним и убедиться, что он никогда не расскажет о том, что видел. Спросить его, кем, черт возьми, он себя возомнил.
— Я тоже хотел поговорить с тобой, — говорит мой отец. — Я не уверен, сколько времени…
— Нет, — перебиваю я его, паника внезапно заполняет мою грудь, как мокрый цемент. — Я не хочу говорить об этом.
Его взгляд смягчается.
— Мы должны поговорить об этом. Меня нельзя излечить, милая, и есть вещи, которые я должен сказать, прежде чем я… прежде чем я не смогу этого сделать.
Мои пальцы сжимаются в кулаки, пока ногти не впиваются в кожу, в надежде, что острая боль придаст мне сил.
— Мне нужно, чтобы ты выслушала непредвзято, — продолжает он. — Ты можешь сделать это для меня?
Комок в горле разрастается, и мне кажется, что он вот-вот прорвется сквозь мой пищевод. Я сглатываю, превозмогая боль.
— Я сделаю всё… — я прерывисто вздыхаю. — Всё что угодно для тебя, Баба́.
В его глазах отражаются мрачные эмоции, и даже сквозь пепельную кожу и пересохшие губы я вижу в нем искру, которая, как я думала, погасла навсегда.
— Ты это серьезно? — спрашивает он.
Я киваю, выпрямляясь на стуле, отчаянно пытаясь заставить его увидеть правду.
— От всего сердца.
— Тогда у меня есть одна просьба, — он замолкает, тяжело кашляя. Мои легкие сводит, пока я наблюдаю, как он мучается с резкими звуками и хриплыми вдохами, прежде чем взять себя в руки. Он одаривает меня грустной, легкой улыбкой. — Считай это последним желанием умирающего.
Мое сердце разрывается от боли.
— Всё, что угодно, — шепчу я.
— Мне нужно, чтобы ты вышла замуж.
Потрясение пронзает меня насквозь, словно прорвалась плотина.
— Ч-что? — я заикаюсь.
Он мягко улыбается, откидываясь на спинку кресла. Часы на стене громко тикают, сбивая с толку мои и без того бурлящие мысли, пока я пытаюсь понять, что он имеет в виду. Должно быть, это метафора или эвфемизм, потому что я знаю, что это не то, на что похоже. Он бы не попросил меня об этом. Только не это.
Мой отец кивает и встает из-за стола, за которым сидел, медленно обходит его и направляется ко мне. Мое сердце бьется так громко, что я слышу его в ушах, и от этого звука у меня сводит живот.
Неужели меня вырвет на его персидский ковер?
Вздохнув, он садится в кресло рядом со мной, протягивает руку и берет мои пальцы, его хрупкие большие пальцы гладят тыльные стороны моих ладоней.
Я опускаю взгляд на это движение, моя грудь сжимается от нежности. То, что его хватка уже не такая сильная, как раньше, как и каждое его движение — это ещё одно напоминание о том, как он болен.
— Ты моя дочь, Ясмин. Самое важное в моей жизни. Я должен знать, что о тебе кто-то позаботится, — пробормотал он.