— Куда ты?
— Не двигайся, — я убираю волосы с её лица. — Я сейчас вернусь.
Она что-то бормочет, её глаза становятся стеклянными, и я иду по коридору к аптечке, чтобы взять крем с арникой и убедиться, что у неё не будет синяков.
Когда я возвращаюсь, то замечаю, что она всё ещё сидит на месте и смотрит на меня с мягкой улыбкой.
Я подхожу к ней и похлопываю по бедру.
— Вставай.
Она послушно поднимается, и я снова укладываю её к себе на колени, слегка потирая то место, которое шлепал, а затем открываю крем и наношу его на кожу.
— Когда мне было три года, — начинаю я, — мне в руки попал плюшевый мишка. Он ранее принадлежал какому-то мальчишке, жившему в соседнем квартале, который больше не хотел с ним играть. Игрушка была грязная, подержанная и уже разваливалась по швам, но она была моя.
Ясмин слегка отстраняется и поворачивает ко мне лицо. Её глаза расширяются от моего признания.
— В тот вечер, когда отец вернулся домой, он увидел меня с ним. Я испугался, что он отнимет его у меня, поэтому, не дожидаясь, пока он это сделает, побежал в свою комнату и нашел место, где спрятал его, под рейками моей маленькой кровати, — от этих воспоминаний у меня перехватывает дыхание, и я с трудом сглатываю боль. — Я даже не успел выйти из комнаты, как услышал крик матери и его гневные слова о том, что она неправильно воспитывает своего сына.
— Господи, — шепчет Ясмин.
— Но он никогда не вымещал на мне свою злость. Всегда доставалось ей. Она не смогла сделать из меня настоящего мужчину. Она как-то не так приготовила ужин. Иногда, мне кажется, его раздражало то, как она дышит. Это всегда была её вина, — я стиснул зубы, морща нос от усиливающегося жжения. — Но моя мать — женщина с мстительным характером, и она знала, кто на самом деле виноват, — мой взгляд стал рассеянным, и я уставился на стену позади Ясмин, воспоминания были такими яркими, словно я сам там присутствовал. — Я помню, как моя мать впервые ударила меня. Спустя несколько часов после того, как её собственные крики стихли, а мой отец поехал в бар, я лежал в постели, крепко прижимая этого дурацкого, блять, медведя к моей груди. И она ворвалась в комнату с запёкшейся кровью вокруг носа, синяком под глазом размером с Нью-Йорк и ремнём моего отца, обмотанным вокруг её кулака, — я задрал рубашку, обнажив маленький шрам, один из многих, скрытых под татуировками. — Она любила использовать металлическую бляшку. Чтобы точно донести свою точку зрения, — я тихо смеюсь. — Я заметил в её глазах слёзы, но она пообещала, что это продлится недолго. Но полагаю, в этом и есть суть насилия. Боль всегда остается, даже когда синяки исчезают.
Из уголка глаза Ясмин вытекает слеза, и я отпускаю ее запястья, протягивая руку, чтобы смахнуть ее, и позволяю большому пальцу погладить ее идеальное лицо.
— Когда ты ребенок, ты не знаешь ничего лучшего. Единственное, что ты знаешь, — это то, что она твоя мама, а мамы должны любить тебя. Быть твоим убежищем. А не наоборот. Я просто хотел для нее лучшего, даже после того, как она стала причиной стольких моих страданий.
— Джулиан…
Я пытаюсь успокоить её, мои руки продолжают гладить её кожу.
— Поэтому, я мечтаю о том, чтобы она умерла. Чтобы избавиться от чувства вины, которое разъедает меня, как гнойная рана. Если бы меня не было, у неё не было бы столько проблем, — говорю я.
Меня переполняют эмоции, они бурлят внутри, наполняя грудь и вены. Я теряю способность мыслить здраво. Их слишком много. Слишком. Мне нужно что-то сделать, чтобы всё прошло.
Ясмин поворачивается у меня на коленях, я позволяю ей. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах появляется новое выражение, которого я никогда раньше не видел. Я не знаю, нравится мне оно или нет.
Мои пальцы скользят по лицу Ясмин, пока я не беру её за подбородок и не поднимаю, притягивая к себе.
— Если я дьявол, amore mio, то бросай камни в того, кто меня создал, — говорю я.
А потом я целую её.
30. ЯСМИН
Моё сердце колотится в груди, словно пытаясь вырваться наружу и устремиться к нему. Я не могу понять, почему это происходит и как это остановить. Может быть, это происходит для того, чтобы успокоить то, что, по мнению Джулиана, может быть сломано, или просто, чтобы утешить маленького мальчика, который скрывается внутри.
У меня нет времени, чтобы обдумать его слова, прежде чем его губы оказываются на моих, забирая моё дыхание, словно оно нужно ему для того, чтобы выжить.