Она не заслуживает моего личного внимания. Я защищаю себя и маленького мальчика, который всё ещё жив и дышит где-то глубоко в моей душе, от того, чтобы снова столкнуться с ее жестоким обращением.
У людей есть только та власть, которую ты им даешь, а я больше не собираюсь давать ей свою.
Она поднимает трубку после второго гудка.
— Ты помнишь, когда я был маленьким? — спрашиваю я вместо приветствия. — И тебе пришлось отвезти меня в больницу, потому что у меня было сломано бедро?
— Ты теперь даже не здороваешься со своей матерью? — возмущается она.
— Просто ответь на вопрос.
— Не знаю. Ты тогда много болел.
— Нет, — гнев закипает во мне, как котёл. — Ты не имеешь права так поступать. Бедро сломалось, потому что ты так сильно наступила мне на ногу, что оно треснула, помнишь?
— Я не хочу об этом говорить, — перебивает она.
— Ты разозлилась, потому что в моём дневнике были все пятерки, и это был первый раз в моей жизни, когда папа сказал, что гордится мной.
Она фыркает.
— Гордится мной. Не тобой, — закончил я, и отвращение переполнило меня настолько, что, казалось, оно сочилось из каждой поры моего тела. — Ты всегда была ревнивой сукой.
— Как ты смеешь… — начала она.
Я прерываю её: — Я больше не заинтересован в этих отношениях.
Она усмехнулась: — Пожалуйста, Джулиан. Я твоя мать. Семья.
Я не буду врать, ее слова возымели желаемый эффект. Они вонзаются в меня, как крючки, пытаясь втянуть обратно, но потом я вспоминаю, что такое настоящая семья. Каково это, когда кто-то предпочитает тебя всем остальным.
Моя семья — Ясмин, и это всё, что мне когда-либо было нужно.
— Долгие годы я чувствовал ответственность за тебя, — сказал я.
— Хорошо, — ответила она.
Я качаю головой, мои глаза блестят, а желудок обжигает, словно от кислоты.
— Мне было всего пять лет, но я уже был твоим защитником. А кто защищал меня, Ма?
— Послушай, vita mia, я совершала ошибки, как и все мы…
— Можешь оставить дом себе, хотя сомневаюсь, что ты сможешь себе его позволить. Но между нами всё кончено. Ты слышишь меня, Ма? Всё кончено.
— Ты бросаешь свою родную мать?
— Ты даже не представляешь, на что я способен, — мои пальцы впиваются в телефонную трубку. — Ещё раз свяжешься со мной или побеспокоишь мою жену, я отплачу тебе за каждую каплю крови. Не испытывай моё терпение, Анита.
Я кладу трубку, облегченно вздыхаю и провожу дрожащей рукой по лицу. Невидимые цепи падают с моих плеч, разрывая связь, которую я чувствовал с ней столько лет.
Некоторые люди говорят, что родственные узы нерушимы, а семейные отношения священны. Но я говорю, что токсичность есть токсичность, и нет никого важнее моего внутреннего покоя, даже если это означает, что я потеряю их навсегда.
Я старался не слишком беспокоить Ясмин сегодня, давая ей возможность прочувствовать свои эмоции и погрустить, но несколько текстовых сообщений, которые я отправил ей, остались без ответа, так что у меня внутри что-то скручивается, побуждая меня поспешить домой и убедиться, что с ней всё в порядке.
Я заезжаю в свой гараж и вхожу внутрь, сразу замечая, что в доме как будто что-то не так, и то внутреннее ощущение, которое я весь день испытывал по поводу Ясмин, становится сильнее. Я иду по черному коридору и сразу поднимаюсь по лестнице, направляясь в нашу спальню и заглядывая внутрь. Не нахожу Ясмин, поэтому поворачиваюсь и захожу в вольер Изабеллы, направляясь туда, где она отдыхает на одной из веток дерева.
Она выглядит нормально, но Ясмин здесь тоже нет, так что я разворачиваюсь и выхожу обратно, проходя через каждую комнату, и с каждым шагом мое сердце колотится всё сильнее.
Моя рука тянется к карману брюк, и я вытаскиваю свой посох, раскладывая его и проверяя, все ли на месте, просто на всякий случай. Я не могу себе представить, что кто-то смог бы войти незамеченным, моя система безопасности слишком развита, но я не могу избавиться от этого чувства, и я не собираюсь быть глупцом и проходить без оружия.
Ее нет ни в одной из комнат наверху, поэтому я спускаюсь по ступенькам и направляюсь в свой кабинет, прохожу через дверь и обхожу вокруг своего стола, замечая, что на нем лежат бумаги, хотя я их там не оставлял.
Мое сердце замирает, паника охватывает каждую клеточку моего тела, когда я вижу, что находится на столе.
Завещание Ясмин Карам-Фарачи.
Я разворачиваюсь и выбегаю из комнаты, теперь уже беспокоясь, что она ушла по собственной воле. У меня не было времени объяснить, как все изменилось, как, когда я влюбился в нее, я разлюбил идею власти, потому что вместо нее она дает мне все, чего мне так не хватало. Я направляюсь к входу в кухню, и под моей ногой хрустит маленький кусочек зеленой глазурованной глины.
Какого хрена?
Мой желудок сжимается, когда я опускаю взгляд и замечаю осколки вазы, которая обычно стоит в углу прихожей, застрявшие в подошве моей обуви.
Я делаю шаг в комнату, охваченный ужасом от мысли, что уход Ясмин может быть чем-то гораздо более страшным, и вижу разбитую вазу. На полу также капли крови, и у меня пересыхает во рту, когда я думаю о Ясмин, лежащей где-то, раненной и истекающей кровью.
Еще шаг вперед, и я вижу телефон, небрежно брошенный, как будто он вылетел из чьей-то руки. Я наклоняюсь и хватаю его, затем поворачиваюсь и направляюсь обратно в свой кабинет, достаю компьютер, испытывая невыносимую боль, смешанную с гневом из-за того, что кто-то решил, что может войти в мой дом и причинить вред моей жене.
Я включаю камеры видеонаблюдения и наблюдаю.
И когда я вижу, как Иэн ударяет ее по голове, волоча к своей машине, окровавленную и без сознания, ярость лавиной проносится по моим венам.
40. ДЖУЛИАН
— Босс.
Мои пальцы сжимают телефон так сильно, что он скрипит от напряжения. Я глубоко дышу, пытаясь сохранять спокойствие, хотя моя кровь кипит от желания найти Иэна и медленно убить его.
— Где она? — выдавливаю я.
Иэн хихикает.
Впервые за всю свою жизнь я чувствую себя беспомощным и потерянным перед требованиями того, кому я безрассудно доверял на протяжении многих лет, не думая, что он может предать меня. Но мне следовало бы знать, что люди склонны ошибаться, и даже те, кто, как я думал, выберет меня, не будут ставить меня выше себя.
— С ней всё в порядке. И это трогательно, что тебе не всё равно. В кого ты превратился, Джулиан?
— Если ты только тронешь её… — я замолкаю, моё горло сжимается от паники из-за того, что я не могу увидеть её, прикоснуться к ней, почувствовать её.
Я скорее подожгу себя, чем позволю ей испытать ещё хоть каплю боли из-за моего эгоизма и жадности.
— Я тебя умоляю, — шипит Иэн. — Ты стал таким мягким. И самое отвратительное, что я заметил это за километр. Я знал, что это произойдёт, с того момента, как ты отчитал меня, как ребёнка, за то, что я назвал её сукой, какой собственно она и является.
Я сжимаю челюсти так сильно, что во рту становится больно.
— Чего ты хочешь?
— Очевидно же, лампу, — растягивает он слова.
Мои брови опускаются в замешательстве.
— Я знаю, что она у неё, и хотя я бы с удовольствием остался и сам обыскал твой дом, времени было мало. Но если ты хочешь обратно девушку, тебе нужно отдать мне лампу. Всё просто.
Я качаю головой, потому что лампа у Ясмин? Невозможно.
Её телефон вибрирует на столе рядом со мной, и я смотрю вниз, когда он загорается, на экране появляется имя: Рия.
— О чём ты говоришь? У неё нет лампы. Зачем ей она?
Он говорит: — Я знаю, что слышал. И мне неинтересны твои теории. Они меня раздражают. Мне бы не хотелось вымещать это на ней. У меня были годы подавленной агрессии, которую ты не давал мне выплеснуть, я просто умираю от желания высвободить её.
К горлу подступает желчь.
— Я испытаю огромное наслаждение, убивая тебя.