— Ты сама это допустила, — холодным уставшим голосом перебивает он.
Сначала мне кажется, что это просто оборонительная реакция, но в следующую секунду его тон меняется, становится ровным, профессиональным:
— Любая зависимость начинается с согласия. Даже если человек не осознаёт этого. Ты привыкла перекладывать ответственность на других, а потом удивляешься, что кто-то ею воспользовался.
— Сейчас ты реально пытаешься поставить мне диагноз? — не выдержав, вспыхиваю я.
— Нет, — он оборачивается, бросая на меня пустой, отчужденный взгляд. — Я констатирую факт. Тебе было удобно. Удобно, что кто-то другой принимает решения, устанавливает рамки, оберегает от хаоса. Ты сама позволяла это делать. Раз за разом. Из лучших побуждений, из страха, из любви — неважно.
Саша делает шаг вперед. В его глазах сквозит усталость и унизительная жалость. Я дрожу, обхватываю себя руками, защищаясь от невидимых стрел, вонзающихся в мое кровоточащее сердце. Они летят одна за другой. И все попадают в десятку.
— Ты думаешь, я хотел, чтобы всё выглядело именно так? Нет. Но когда любимый человек систематически разрушает себя сомнениями, приходится брать на себя функции контроля.
Я не верю своим ушам. Он говорит с такой уверенностью, будто читает лекцию, словно это не про нас, а про безликих пациентов в пособии по клинической психологии.
Саша снова отворачивается к окну, а я стою, не в силах пошевелиться. За стеклом пляшут солнечные блики, и его силуэт кажется неестественно вытянутым, раздвоенным, словно он — не один, как минимум трое.
Три маски, о которых рассказывал Харт… Мой муж не снял ни одну. Ни разу. И даже сейчас он с ног до головы одет в броню.
— Я пытался защитить тебя, — говорит он все с той же обреченной усталостью. — От той части моей жизни, которая, поверь, не сделала бы тебя счастливее, а меня — понятнее в твоих глазах. Но ты решила по-своему и сунулась в самое пекло. Довольна собой?
— У вас отлично получается переводить стрелки, профессор, — хрипло отвечаю я. — Лекция, безусловно, впечатляющая и не лишена смысла, но слегка запоздала и потеряла свою актуальность. Я больше не ищу защитника. Подскажите, как избавиться от того, кто навязчиво претендует на эту роль?
Александр резко оборачивается. Похоже, и мои ядовитые пули достигли цели. Он на мгновение прикрывает глаза, а когда снова начинает говорить, голос становится низким, уверенным, с привычной гипнотической ноткой:
— Ева, тебе придется тут задержаться. — каждое слово звучит с отточенным нажимом. — Убийца не рискнёт действовать открыто, пока ты внутри. Это не наказание, а мера безопасности. И я не намерен её отменять. Поэтому постарайся представить, что мы поехали в отпуск. И проведем его здесь. Вдвоем, как и хотели.
— Моя работа… — пытаюсь возразить, но он тут же пресекает на корню.
— Никуда не денется.
— А твоя?
— Подождет. На ближайшую неделю я полностью расчистил график и готов все свое время посвятить тебе. Вчера ты говорила, что очень хочешь от меня детей. Самое время заняться этим вопросом.
— Самое подходящее время? Издеваешься? — вырывается у меня.
— Опасность усиливает инстинкт размножения и повышает шансы потомства на выживание, — невозмутимо отвечает муж.
Я ошалело моргаю, отказываясь верить, что он говорит это всерьез.
— Мне нужно принять душ. Составишь мне компанию? — Александр проходится по мне плотоядным взглядом.
Отрицательно трясу головой. Одна мысль о том, чтобы оказаться в душном замкнутом пространстве вместе с голым мужем — приводит в леденящий ужас.
Не потому, что он вдруг стал мне неприятен. Нет.
Я его боюсь.
Боюсь на каком-то животном первобытном уровне.
— Как хочешь, — оценив мою реакцию, он усмехается уголками губ. — Впереди полно времени. Мы все успеем.
Вот и все. Мышеловка захлопнулась.
«Ты сама это допустила…»
«Довольна собой?»
Глава 16
«Никто не рождается совершенным или грешником.
Младенец — это белый холст, на котором оставляет подписи жизненный опыт.»
Ева
Вызвав горничную, Александр уходит в душ, напоследок скользнув по мне предупреждающим взглядом. Зря беспокоится. Бежать мне особо некуда. Разве что в ближайший отдел полиции, но там меня, скорее всего, развернут или даже лично доставят в заботливые объятия мужа.