Воображение рисует настолько четкую картинку, что я с наслаждением облизываюсь. Хруст костей, рвущиеся жилы, предсмертные хрипы, приторно-сладкий вкус отчаянья. Так убивать мне еще не приходилось, но в этом определённо что-то есть. Моя ярость вышла на новый уровень или достигла той фазы кипения, когда становится плевать на риски и последствия.
Я знал… знал, что рано или поздно этот миг настанет, и все предыдущие жертвы готовили меня именно к нему. Я и так очень долго ждал, присматривался, наблюдал, зачищал границы, надеялся, что смогу остановиться и остановить. Не позволял себе сорваться, боясь уничтожить то единственное, что удерживало меня от решающего броска.
Тянуть дальше бессмысленно, она все равно узнает. Это неизбежно, потому что она уже внутри. И ее не отпустят, пока я не приду за ней… Пока не покажу, на что готов ради нее. Или себя… Сейчас уже неважно. Мотивы не имеют значения. Инстинкты — да. Я принял их в себе, как нечто неотъемлемое, как часть своей сути, которую не вырвать, не запереть на замок. Зверь защищает свою территорию, уничтожая каждого, кто смеет приблизиться. Такова его природа. Кто я такой, чтобы идти против нее?
Зачем сопротивляться внутреннему зверю, если он в разы сильнее, чем человек. Люди слабы, трусливы, порочны, ничтожны. Маскируют малодушие ритуалами добродетели, но за безупречным фасадом остаются те же эгоистичные импульсы, даже когда они пытаются стать лучшей версией себя.
Но главное противоречие в том, что лучшей версии не существует. Это удобная иллюзия и набор чужих ожиданий, перекрашенных в благородные слова. В результате люди учатся играть роли — удобные, приемлемые, социально валидные — и принимают эти роли за своё истинное «я».
Но на деле все они носят маски, в течение жизни меняя их одну на другую. И лгут, лгут, лгут… другим, себе, природе, которая изначально создала нас безжалостными хищниками. И чтобы признать это нужна настоящая смелость, сила и честность.
Смелость взглянуть внутрь и не отвернуться. Сила принять себя без фильтров. И честность — в первую очередь перед самим собой, не перед обществом, не перед богом, не перед идеей.
Если копнуть глубже в доктрину клуба, то станет ясна истинная суть учения. Не исцеление, не освобождение, не возвышение, а возвращение к первозданной структуре человеческой природы. Там, где нет разделения на «хорошее» и «плохое», а есть только действующее и неработающее. Наши пороки, страхи, боль, зависимости — не дефекты, а механизмы выживания. Их нельзя искоренить, не уничтожив человека вместе с ними.
Клуб не предлагал избавления, он предлагал трансформацию через признание слабости.
«Прими монстра в себе, и он перестанет быть твоим врагом».
Катехизис учил нас, что сражаться с внутренней тьмой бессмысленно. Рано или поздно она всё равно найдёт щель и выйдет наружу. Куда разумнее — договориться с ней, направить в нужное русло, заставить служить. То же самое со светом. Я еще не видел ни одного человека, чья рана пропускала бы благочестивое сияние. А те, кто убеждал себя и других, что через боль им удалось достигнуть совершенства — смердели лицемерием особенно сильно, источая лживую трупную вонь. Три из них гниют в земле, пожираемые червями, а четвертая совсем скоро присоединится к своим подругам.
Вот он их новый путь. Пепел к пеплу. Красивая формула для тех, кто хочет верить в перерождение. Феникс, восстающий из пепла, — сказка для наивных идиотов, всё ещё цепляющихся за идею искупления. Но я никогда не верил в чудеса.
В раннем детстве другие дети писали записки зубной фее и прятали под подушку, я воровал иглы в морге, где до глубокой старости трудилась моя добрейшая в мире бабушка. Родителям из-за плотного графика часто было не до меня, а бабуля не видела ничего предосудительного в том, чтобы брать меня с собой.
Она работала специалистом по подготовке тел в похоронном бюро. Проверяла документы и опись личных вещей, проводила санитарную обработку, фиксировала веки и челюсти, устраняла видимые повреждения и выполняла прочие косметические процедуры, чтобы тела оставались узнаваемыми и процесс прощания проходил без лишних моральных травм для родственников.
Большую часть времени я находился в подсобной комнатушке, рисовал или разукрашивал картинки, но, когда бабушка уходила в приёмную или за документами, тайком заглядывал в подготовительную. Покойники меня не пугали, скорее вызывали любопытство. Я видел в них не людей, а восковые манекены. Иногда настолько изуродованные, что любой другой ребенок убежал бы в ужасе, а я задумывался о том, что сделало их такими. Их неподвижность давала мне власть, ощущение, что я могу прикоснуться, потрогать или даже ударить, и никто не скажет «стоп».