Все, как он просил: ни звука, ни крика, ни единого движения.
Саша добился своего — его безвольная кукла доломана до конца. И это понимание хуже, чем смерть. Потому что смерть — это конечный пункт, за которым нет ничего. Только пустота и холод.
Я была там… за гранью. И вернулась. Зачем? Чтобы стать любимой игрушкой садиста? Насильника? Убийцы?
Лучше бы я умерла…
Проходит целая вечность до того, как, сжав мое бедро с такой силой, что хрустнули кости, Саша вдруг замирает, а затем, содрогнувшись, наконец кончает. Беззвучно, долго и мощно. Да, оказывается, он это умеет, только таким вот… извращённым диким способом. Через боль. Через тотальное подчинение и жестокость. И мне уже не важно, почему он не может иначе.
Распластанная, раздавленная его телом, я отрешенно смотрю на вздымающуюся грудную клетку, на литые мышцы, по которым стекает пот, на черные узоры татуировок, задерживаясь взглядом на рваном круге, в трещины которого вбиты острые осколки.
«— Оно все еще у него», — сквозь оглушительный гул в ушах пробивается тихий голос Ильи. В замутнённой агонией памяти всплывает, как он дотронулся сжатым кулачком до своей груди. — «Здесь».
Я издаю жалобный стон, когда обрушивающаяся на меня боль разрывает сознание, как плотину. Не физическая, а гораздо глубже. Та, что годами стучалась, просачивалась, искала щель.
Линии татуировки дрожат, двоятся, расплываются, а затем внезапно приобретают четкость и объем, заставляя по-настоящему увидеть то, что всегда было перед моими глазами. Истерзанный разум сдается и отступает, распахивая ржавую дверь в самый черный день моей жизни…
— Это ваше. Я хотела вернуть…, — пролепетала Ева, с ужасом глядя на приближающуюся женщину с ярко-алыми губами и длинными светлыми волосами, рассыпавшимися по белым плечам.
Она была красивой и отвратительной, пугающей до трясучки. И ее густо подведенные черным пронзительно-голубые глаза смотрели на девочку с такой бешеной яростью, что у той от страха подкосились колени.
Ева шарахнулась назад, со всей силы приложившись затылком о косяк. В глазах потемнело, в воздухе заплясали белые пятна. Пальцы дрогнули, зеркальце выскользнуло и со звонким грохотом ударилось о ламинат, а потом покатилось, рассыпая по полу мелкие острые осколки, пока не остановилось у стройных ног в красных туфлях на высоченной шпильке.
Больше на ней не было ничего. Бесстыдная нагота пугала, и Ева отвела глаза.
— Мерзкая воровка! Да как ты посмела? — раздалось совсем близко злобное шипение.
— Я хотела вернуть, — сдавленно повторила Ева. — Прост… — договорить она не успела.
Правую сторону лица обожгла хлесткая пощечина, отозвавшись вспышкой невыносимой боли в висках. Девочка рухнула на пол, прямо в распахнутые объятия тьмы. Но они недолго качали ее своей колыбели, снова возвращая Еву в жестокую реальность.
Приподнявшись на руках, она попыталась сесть. Удалось не с первой попытки. Тело не слушалось, голова сильно кружилась, как и очертания комнаты, пропахшей приторными женскими духами и чем-то еще… тошнотворным, тяжелым.
Качнувшись вперед, Ева едва не рухнула лицом в пол, но успела вытянуть руки, смягчив падение. Взгляд замер на разбитом зеркальце. Губы задрожали от глухой обиды, закипевшей в груди.
Она поползла к нему, царапая коленки об мелкие осколки и оставляя за собой липкий кровавый след. Стиснув зубы, девочка терпела боль, чтобы не привлечь внимание страшной злой женщины в красных туфлях, которая все еще была здесь. Близко.
Пока Ева валялась в отключке, она не позвала на помощь, не пыталась привести в чувство, а вернулась к развлечению, от которого была вынуждена ненадолго отвлечься. Краем зрения Ева улавливала на кровати ее обнажённую спину и копну белокурых волос. Интуитивно она понимала — там происходит нечто отвратительное и мерзкое. И боялась вглядываться. Не могла. Инстинкт кричал: «Не смотри».
Матрас то и дело скрипел. Белые путы, натягиваясь, трещали и рвались. Кто-то хрипел, тяжело, беспомощно, сдавленно.
«Я не буду смотреть. Просто заберу свой сломанный подарок и уйду. Никто не заметит», — повторяла Ева про себя, тихо пробираясь вперед.
В ушах все еще шумело от пощечины, приглушая все внешние звуки. Туман расстилался перед глазами, пульсируя в такт сердцу. Но несчастное зеркальце она видела чётко.