Грудную клетку сдавливает тяжёлое, сводящее судорогой ожидание продолжения кошмара, но то, что мы сделали, не было страшным сном. Мы лжецы и притворщики — оба, но он — больше, потому что знал, всегда знал и целенаправленно держал меня в неведении.
Почему?
Из милосердия, жалости, страха?
Что изменилось теперь?
Мысли хаотично мечутся в голове, складываясь в уродливые пазлы. Общей картины пока нет, но и того, что я сумела сопоставить, достаточно для того, чтобы содрогнуться и ужаснуться.
— Как тебе удалось? — сипло спрашиваю я, глядя в непроницаемые черные глаза.
Александр в недоумении сводит брови, пристально всматриваясь в мое лицо. Кажется, он не ожидал подобного вопроса.
Еще бы… Саша наверняка думал, что в первую очередь я потребую объяснений его садистским наклонностям, которые он продемонстрировал мне с таким удовольствием и полной самоотдачей, но слегка не просчитал эффект от примененной шоковой терапии.
— Заблокировать мои воспоминания, — не отводя взгляда, поясняю я.
Удивляюсь тому, что могу держать спину прямо под прицелом его проницательных глаз. Я не шарахаюсь в сторону, когда он берет стул и, поставив рядом с постелью, усаживается напротив. Не зажимаюсь, не трясусь и не рыдаю в истерике, когда наклоняется вперед, опуская локти на свои колени.
От мужа по-прежнему исходит давящая разрушительная энергия, но я, как ни странно, больше не чувствую угрозы с его стороны. Он накормил своих чертей и в данный момент не представляет для меня опасности. Не знаю, почему я в этом так уверена. Просто знаю и все.
— Иногда сны бывают очень реальными, но самые страшные лучше забывать, как только открываешь глаза, — слово в слово цитирую его же фразу, сказанную семилетней девочке почти двадцать лет назад. — Так проще жить, — тихо добавляю я, внимательно наблюдая за его реакцией. — Ты ошибся, Саш. Не проще. Ничуть не проще, — добиваю на одном дыхании.
Он молчит, бесконечно долго гипнотизируя своим взглядом.
Сдвинувшись к краю кровати, я опускаю голые ступни на прохладный пол. Полы халата расходятся, выставляя напоказ припухшие бордовые ссадины на моих щиколотках и не только их. Укусы и синяки темными пятнами расползаются по всей поверхности ног и наверняка выше, но демонстрировать все его художества я не намерена.
Он и так прекрасно видел последствия выгула его сорвавшегося с поводка зверя, пока одевал меня и обрабатывал мои раны. Не думаю, что Саша доверил бы это кому-то другому. Он привык сам заботиться обо мне. И ломать тоже… привык сам.
Муж неприязненно морщится, изучая собственные отметины на моем теле. На секунду отводит взгляд, а затем снова смотрит в глаза. Прицельно, прямо, не моргая. Черная мгла в широких зрачках становится гуще, но не пугает. В черных глубинах дрожит что-то еще. Неуловимое, сложное, предательски похожее на отчаянье, но не имеющее ничего общего с раскаянием или сожалением.
— Не нравится? — с ядовитой усмешкой бросаю я, плотно запахивая халат.
— Нет, Ева, — качнув головой, он наконец нарушает свое затянувшееся молчание. — Хочешь это обсудить?
Прозвучавший вопрос вызывает у меня вспышку нервного смеха. Я на удивление четко представляю, как полулежу на кушетке в его рабочем кабинете, а он, запустив маятник на своем столе, тем же тоном предлагает мне «обсудить проблему».
Интересно, какой совет бы он дал, если бы я действительно оказалась его пациенткой, подвергшейся жесткому насилию со стороны мужа? Бежать прочь от него без оглядки или подстроиться и научиться получать от этого удовольствие?
Как Алина, например…
Смех застревает в горле, губа снова трескается и кровит, а в сердце одновременно впиваются сотни острых игл, заставляя меня захлёбываться болью. Не физической, а той, что ранит и терзает в разы сильнее.
— Возьми, — Саша протягивает мне антисептическую салфетку, не рискнув прикоснуться сам.
Я машинально прикладываю резко пахнущий квадратик к губе, осторожно промакивая кровь. Ранки немного саднит и щиплет, но этот лёгкий дискомфорт несравним с той бурей, что беснуется у меня в душе.
Сухое горло обдирает, страшно хочется пить. Скосив взгляд на прикроватный столик, замечаю там бутылку минеральной воды. Саша тут же тянется за ней и подает мне, предварительно отвернув крышку. Внимательный такой, аж тошно.
Утолив жажду, я закрываю бутылку и бросаю рядом с собой.
— Голова не кружится? Есть не хочешь? — заботливо интересуется муж.