— Алина никогда не была твоей пациенткой, — мой голос звучит на удивление ровно, хотя внутри и снаружи я словно оголенный провод под напряжением.
— Не была, — сухо подтверждает он, заставив меня непроизвольно дернуться.
Хочется сжаться и забиться в угол, но я больше не маленькая девочка, чтобы прятаться под кровать. Я знала это… Поняла еще раньше, чем он привязал меня к кровати и озвучил два невыполнимых правила своей садисткой игры.
В тот момент, когда Теодор Харт сообщил, что тело Алины обнаружил мой муж, в памяти отчетливо вспылили ее откровения о последнем любовнике, и уравнение сошлось само собой.
В ту страшную минуту мне показалось, что мир распался на атомы, а я сама растворилась, превратившись в крошечную пылинку, безжалостно сжатую в мужском кулаке. Но мне не хватило смелости бросить ему эту правду в лицо, и я трусливо оттягивала разговор, все еще надеясь найти другое объяснение, оправдание, что угодно…
«Он больной на всю голову псих с четким списком правил и требований, которые невозможно выполнить. Но в этом и суть игры. Чтобы он мог получить удовольствие, я должна страдать и испытывать невыносимую боль. Молча, не издавая ни звука и не шевелясь. Словно я гребаный труп.»
Да, теперь я на собственной шкуре ощутила весь тот кошмар, что описывала Алина. Но в отличие от нее, моего согласия никто не спрашивал. Саша знал, что я не настолько глупа, чтобы не понять очевидного. Он догадался по моим взглядам и реакциям, а потом принял самое удобное для него решение.
Если смысла притворяться больше нет, то зачем себя в чем-то ограничивать? Теперь я — не «белое», а одна из них, и мне страшно предположить, каким будет его следующий шаг…
Расправив плечи и пересилив желание прикрыться хотя бы ладонями и волосами, я резко вскидываю голову и смотрю в отражение.
Несколько долгих секунд мы молча изучаем друг друга. Там, где встречаются наши наэлектризованные взгляды, вспыхивают статические разряды, рассыпаясь хрустальными осколками льда, каждый из которых насквозь прошивает мою измученную сердечную мышцу.
— Это Алина звонила тебе ночью в Савой? Катукова — ее фамилия? — захлебываюсь болью и все равно спрашиваю, с мясом вырывая из себя каждое слово.
— Улица, где она снимала жилье, — с немыслимым спокойствием поясняет Александр.
— Много их было?
— Они ничего для меня не значили. Ни одна, — склонив голову, он касается подбородком моей макушки. — Ты бы никогда о них не узнала. И не должна была узнать. И того, что здесь случилось, тоже не должно было произойти. Я умею себя контролировать.
Меня передергивает, к горлу подступает желчь. Проклятый лжец. Еще скажи, что я сама это допустила!
— Я спросила о другом, — стиснув зубы, цежу я.
Черная мгла, льющаяся из его прищуренных глаз, проникает в мой агонизирующий разум, слой за слоем снимая защитные установки.
— Задай правильный вопрос, — глухим безжизненным шепотом просит он.
Его лицо расплывается из-за марева выступивших слез, злых и отчаянных. Я не стыжусь их и не скрываю. Ядовитая боль, которую он мне причинил, не требует оправданий. В том, что он превратился в чудовище, нет моей вины и никогда не было.
— Смелее, Ева, — за вкрадчивыми интонациями отчетливо проступает нетерпеливая настойчивость.
— С остальными убитыми женщинами у тебя тоже были отношения? — обреченным рычанием срывается с моих губ.
— Я бы не назвал это отношениями…
— Мне насрать, как ты это называешь! — дрожа от ярости, выкрикиваю я. — Просто ответь, твою мать!
— Ты — умная девочка и все правильно поняла, — не дав мне ни малейшей передышки, выстреливает муж.
Свет меркнет, сердце проваливается в пустоту, в висках методично долбит пульс. Пока я потрясенно перевариваю услышанное, крупные мужские ладони привычным бережным жестом ложатся на мои обнаженные плечи. Большие пальцы рук безошибочно находят застарелые шрамы и мягко надавливают — точно так, как делали это всегда.
Застыв, как восковой манекен, я заторможенно наблюдаю, как густая тягучая тьма рассеивается в его глазах, светлея на несколько тонов. Он шумно втягивает воздух и на секунду прикрывает веки, продолжая медленно поглаживать онемевшие участки кожи. Жесткая линия челюсти расслабляется, как и вздувшиеся мышцы под темной рубашкой, дыхание выравнивается.
Много лет я была уверена, что мужа заводят прикосновения к следам боли, что ему нравится моя изломанность, неуверенность в себе и уязвимость.
Я думала, именно в этом он черпает свою силу, наслаждаясь абсолютной властью над той, что заведомо слабее и готова подстраиваться и терпеть, лишь бы не остаться одной.