— Саша, сделай что-нибудь! Ты же можешь! — с моих губ слетает мучительная мольба. — Почему ты ни черта не делаешь?
Александр чуть наклоняет голову, устремив сосредоточенный, почти хирургический взгляд на моего отца, вплотную приблизившегося к столу. Метнувшись следом, я пытаюсь его удержать, вцепившись пальцами в пиджак на его спине, но папа отбрасывает меня с силой, которую я никогда в нем не замечала.
— Ты ведь видишь, что он не в себе! — снова взываю к Сашиному здравому смыслу. К его профессионализму. Если кто и способен убедить папу бросить нож, то только он.
— Олег, — я вздрагиваю, услышав наконец глубокий, обволакивающий голос мужа. — Ева напугана, она просит тебя остановиться. Ей очень страшно, Олег. Намного страшнее, чем двадцать лет назад, — слова звучат бескомпромиссно и уверенно, но при этом не пытаются продавить. — Ты же не хочешь, чтобы она снова сломалась? Кто поможет ей потом? Кто защитит?
Слова попадают в цель. Папа замирает. Мышцы на его спине каменеют.
— Харт был подонком и переступил черту, — продолжает Саша мягким, пронизанным пониманием тоном. — Ты его наказал, и я не осуждаю тебя за это. Она тоже простит. Со временем… Примет и простит, но подумай, как Ева будет жить дальше, если ты убьёшь меня на ее глазах? Моя смерть ничего не решит. Ева останется здесь. С ними. Одна.
Я вижу, как рука отца с зажатым в пальцах оружием начинает мелко дрожать. Чувствую его внутреннюю борьбу и почти не дышу, мысленно умоляя папу отступить, прекратить этот бесконечный кошмар.
— Олег. Посмотри на неё. Посмотри, как ей больно. Она нуждается в тебе сейчас больше, чем когда-либо. Не в убийце. В отце, — Саша медленно поднимается из кресла и, обогнув стол, бесстрашно сокращает разделяющее их расстояние. — Ты еще можешь все исправить. Прими верное решение, а я обещаю, что Ева покинет это место абсолютно свободной. От всех нас.
— Как я могу верить твоим обещаниям, если ты ни одно не сдержал? — презрительно бросает отец, сдавливая рукоятку узкого ножа, но в его голосе уже нет прежней звериной ярости. — Ты сделал с ней то же, что и с остальными, — потерянно хрипит он.
— Так было нужно, — спокойно отвечает Саша. — Иначе ты бы не признался.
Папа рвано втягивает воздух.
— В чём… признался?
Несколько бесконечно долгих секунд они смотрят друг другу в глаза, а я медленно умираю от неизвестности. В голове гудят страшные, чудовищные мысли, поток которых уже не остановить.
— В том, что убирал за мной.
Мир рушится.
Не трещит — осыпается, как сгнившие перекрытия.
— Ты убил всех этих женщин.
Папа судорожно выдыхает. Молчит.
— Ты сделал это ради неё. Чтобы она не узнала. Чтобы не прожила ту же боль, что и ты.
Отец дергается всем телом, отступает, нож выскальзывает из руки, ударяясь о пол с коротким металлическим лязгом. У меня перехватывает дыхание. Слёзы сами катятся по щекам, горячие, как кипяток.
— Ева уйдет отсюда и проживет долгую счастливую жизнь. Без меня. Без клуба. Даю слово, — клятва из уст мужа звучит так уверенно, что даже у меня не возникает сомнений, что это обещание он выполнит.
Папа шумно втягивает воздух и оглядывается через плечо. Его взгляд встречается с моим, и меня пронзает всепоглощающее чувство падения. В его глазах нет ярости. Нет ненависти. Там… стыд. И ужас. И смирение.
— Ты правда это сделаешь? — обреченно хрипит отец, отворачиваясь от меня.
— Все уже решено, — утвердительно кивает Александр.
Папа судорожно выдыхает, выпуская наружу скопившееся напряжение, агонию и боль. Его плечи опускаются, теряя форму, руки безвольно повисают вдоль тела. Я шокировано цепенею, когда он вдруг падает на колени, упираясь лбом в идеально отглаженную брючину моего мужа. Из его груди вырывается какой-то жалкий, сухой всхлип. А затем, захлебываясь от рыданий, отец в каком-то отчаянном порыве хватает Сашину руку и прижимает к губам, как святыню…, целуя костяшки пальцев, оставляя на коже кровавые мазки вперемешку со слезами.
— Я приму всё… — выдавливает он. — Всё… что заслужил. Только… спаси её…
Не дышу. Не могу сдвинуться с места, внутри меня все дребезжит и ломается, ноги словно вросли в пол. Мой отец — тот, кто всю жизнь боялся поднять голос даже на меня — несколько минут назад перерезал горло Теодору Харту и не отрицал, что убил четырех женщин, а теперь стоит на коленях перед Сашей, как перед судьёй, от которого зависит судьба мира. Мой разум расщепляется на атомы, в груди разверзается черная дыра, засасывающая все звуки, мысли и эмоции.
Сквозь размытую пелену слез я отрешенно наблюдаю, как Александр изучающе смотрит на него сверху вниз. Затем медленно кладёт ладонь ему на голову, губы растягиваются в теплой понимающей улыбке.