В целом, мне не в чем его упрекнуть. Он как всегда внимателен, спокоен, сдержан, но стал куда реже появляться дома. Всё чаще задерживается в клинике, выезжает на конференции в другие города и даже дома уходит в работу с головой, погружаясь в чтение медицинских статей или занимаясь подготовкой к профессиональным ретритам. Порой мне кажется, что Саша намеренно загружает себя, лишь бы не пересекаться со мной слишком часто или чтобы не стать свидетелем моих слёз и срывов.
Я понимаю, что это и есть его способ помочь: не вторгаться без спроса в зону, где рана еще слишком свежа. Возможно, так и нужно — как учат в учебниках по психиатрии. Только вот с каждым днем меня все сильнее гложут сомнения и не дает покоя чувство вины, что, возможно, я сама отгородилась от него своей болью, так увлеклась поисками ответов, что почти перестала его замечать.
Но ведь это не так. И никогда не было так. Он — самый важный человек в моей жизни. С того самого дня, как вынес на своих руках из огня, и до сих пор. Его место в моих мыслях и сердце неоспоримо. Даже те долгие годы, что он провел в Лондоне, мы не теряли связь. Сначала были редкие вежливые переписки, но он уже тогда переживал за меня и досконально расспрашивал, как продвигается моя реабилитация. Потом, годам к пятнадцати, мы стали общаться чаще, созваниваться, часами болтать по видеосвязи обо всем и одновременно ни о чем.
Саша делился со мной своими планами, успехами в учёбе, увлекательными и будто нереальными подробностями жизни в Англии: кампус на набережной Темзы, старинные здания с высокими окнами, одногруппники из десятков разных стран, сложные, но захватывающие лекции в King’s College London, который казался мне чем-то из другого мира. Я в ответ рассказывала о своей московской повседневности, о скучных школьных буднях, о немногочисленных друзьях и о первых разочарованиях. Даже на расстоянии Саша всегда понимал меня с полуслова, а я, сама того не замечая, втрескалась в него по уши.
Между нами лежали тысячи километров и целая пропасть в десять лет — огромная разница, если тебе всего пятнадцать, а ему уже двадцать пять. И все же… в конечном итоге мы нашли способ ее преодолеть, но это было позже. Гораздо позже.
Главное же совсем в другом. Мы шли друг к другу столько лет, ни разу не свернув с пути и не размениваясь на других. Нет, я, конечно, понимаю, что до меня у него были девушки и наверняка немало, но с того дня, как Саша внезапно прилетел на мое совершеннолетие и задержался в Москве на целую неделю, для нас обоих стало понятно — это навсегда.
Так что же изменилось теперь?
Почему годами копившиеся страхи и сомнения именно сейчас провоцируют меня ковыряться в себе и испытывать мучительную неуверенность в том, что наш брак стабилен и нерушим?
Возможно, я действительно слишком остро реагирую на любой холодок в голосе и уклончивый взгляд. А может быть, правда в том, что трагедия разорвала привычный мир, выбросив меня в какую-то чужую, неустроенную реальность, где нет больше ни простых ответов, ни привычных опор, и я впервые вынуждена справляться сама, скрывая, что именно меня гложет, от самого близкого человека.
Он бы не позволил… Не дал бы даже нос сунуть в мутную и опасную авантюру, уже унесшую жизни Ники и Сергея.
И с его стороны это было бы верным и логичным решением ответственного и разумного человека, но я не могу… не могу оставить всё как есть. Не могу просто принять официальную версию гибели друзей и смириться с тем, что близкие люди умирают, и никто даже не пытается разобраться почему. Кто-то должен разобраться, что с ними случилось на самом деле. И раз больше некому — значит, это буду я.
Однако искать ответы самой оказалось куда сложнее, чем я думала, но Ника оставила мне ключ, рассказав про форум «Живые границы», где люди обсуждают то, что скрывают даже от самых близких.
Я долго не решалась. Стыдно, страшно и, вероятно, бессмысленно. Но другого способа вытащить на свет правду просто нет. Если все ниточки ведут в тот анонимный центр, то я должна получить их проклятое приглашение в ад.
Разумеется, сначала я пыталась пойти другим путём. Обзвонила десятки реабилитационных центров и санаториев за Можайским шоссе, проехалась по адресам, расспрашивала охрану и сотрудников. Ноль. Всё глухо, словно кто-то намеренно замёл следы. Любой здравомыслящий человек, оказавшись на моём месте после внезапной гибели подруги, скорее всего решил бы не испытывать судьбу. Но боль утраты только сильнее толкала меня вперёд. И все же я не позволила себе действовать на эмоциях.