— Не находишь, что это не лучшее место для откровений?
Понимающе хмыкнув, Саша обнимает меня за талию и подталкивает вперед. Мы снова неспешно бредем вдоль шумной трассы. Дав мне короткую передышку, он какое-то время молчит. Но я знаю, что отсутствие новых неудобных вопросов — это тоже часть его тактики. Он терпеливо выжидает, когда я соберусь с мыслями и заговорю сама.
— Мне часто снится Илья, — спустя несколько минут тишины я все-таки сдаюсь, но не выдаю всей правды, а лишь мизерную ее часть. — И тот пожар… Хотя, наверное, было бы логичнее, если бы снилась Ника.
— Это не так, — спокойно возражает Александр. Его рука соскальзывает с моей талии, и он мягко сжимает мои пальцы. — Подсознание редко выбирает актуальные события. Оно вытаскивает на поверхность самые глубокие и болезненные воспоминания, те, что стали первопричиной твоей уязвимости. Пожар был для тебя первой травмой, которая практически зажила, но след все равно остался. Новая боль запустила старую, словно надавив на давний шрам.
— Ты прав. Я постоянно думаю о том, что тогда произошло. Прокручиваю в голове воспоминания…
— Зачем? — резко спрашивает он.
— Чтобы понять, — с нажимом отвечаю я. — Почему выжила я, а не он. Меня вообще там не должно было быть. Если бы папа не напился, мы бы уехали домой и, возможно, ты успел бы его спасти.
— Слишком много «бы», Ева, — шумно выдыхает он. — Нельзя переписать прошлое только потому, что в твоей голове возникают альтернативные версии случившихся событий. Наша жизнь соткана из случайностей. Иногда трагических, но от этого никто не застрахован.
— Согласна, — нерешительно киваю я. — Но дело в другом. Я помню не все. Фрагментами… И не надо мне читать лекцию про защитные механизмы детской психики. Мы все это проходили, и повторяться смысла нет.
— Что именно ты хотела бы вспомнить? — прямо спрашивает Александр.
— Ты рассказывал, что был во дворе, когда начался пожар…
— Да, я курил. Потом увидел огонь и бросился внутрь, чтобы разбудить родителей и брата, но наткнулся на тебя. А когда вынес из дома, вернуться назад мне не дали подоспевшие пожарные, — коротко озвучивает он известную мне версию, которая, к сожалению, не перекрывает имеющиеся пробелы.
— Последнее, что я помню — как мы с Ильей играли в его спальне, а потом… потом белое пятно…, — сбивчиво повторяю то, что уже не раз рассказывала мужу. — Затем я вдруг проснулась в незнакомой комнате. Мне стало страшно, и я выбежала в коридор, где столкнулась с Ильей. Он говорил о каких-то монстрах, от которых нам нужно спрятаться. Я не поверила, но перед тем, как Илья затолкнул меня в подсобку и убежал, услышала голоса…
— Там никого не было, Ева. — твердым тоном отрезает Александр, крепко переплетая наши пальцы. — Вы были детьми, напуганными маленькими детьми.
— Но я слышала их, Саш, — упрямо шепчу я. — И Илья тоже. Я вижу его лицо каждый раз, когда закрываю глаза. Он был в ужасе. Такое невозможно придумать.
— Память устроена сложнее, чем тебе кажется, — качнув головой, спокойно произносит муж.
Слишком спокойно, учитывая, что речь идет и о его трагедии тоже. Он, черт возьми, потерял семью, но рассуждает об этом с таким отстраненным хладнокровием, словно мы говорим о совершенно чужих ему людях.
— В состоянии сильного стресса мозг способен дорисовывать детали, — тем временем продолжает муж, — подменять пустоты выдумками…
— Да, я не спорю, — перебиваю на эмоциях. — И допускаю, что мне все это привиделось, но почему я не помню, что происходило между играми в детской Ильи и моим пробуждением глубокой ночью в незнакомой комнате? В тот временной промежуток у меня не было никакого стресса.
Вскинув голову, я требовательно смотрю в его лицо. Александр чуть прищуривается, взгляд становится колючим.
— А ты помнишь поминутно все, что происходило в тот день до того, как Илья позвал тебя в детскую? Помнишь, во сколько проснулась, что ела на завтрак? Помнишь, о чем говорила с отцом в машине, когда вы ехали к нам?
Я застываю, растерявшись. Воспоминания рассыпаются, словно бусы с оборванной нити, оставляя многочисленные пустоты.
— Нет… конечно нет… — подавленно отзываюсь я, сглатывая подступивший к горлу комок.
— Вот именно, — он удовлетворенно кивает, словно врач, подтвердивший собственную гипотезу. — Мы не удерживаем в памяти каждую мелочь. Сознание отбрасывает то, что не несёт для нас эмоциональной нагрузки. Даже во взрослом возрасте многое стирается, а ты пытаешься выжать из себя подробности двадцатилетней давности, когда была ещё ребёнком.