Фамилия незнакомая, но в этом нет ничего удивительного. Саше часто звонят и пишут пациенты даже по ночам. Работа у него такая, он обязан быть на связи. Мало ли у кого-то острый кризис, паническая атака или срыв — тогда любое промедление может стоить слишком дорого. Но что-то в этом потоке сообщений выбивается из привычной картины. Слишком настойчиво, навязчиво и практически без остановки.
Экран мигает, как сигнал тревоги, а я, сама того не желая, начинаю улавливать обрывки фраз, мелькающие в пуш-уведомлениях: «Прости, что так поздно…», «Кто-то следит…», «Я уверена…», «Мне страшно…».
Мне не пришлось разблокировать телефон — текстовые уведомления проступают сквозь подсветку, складываясь в непонятный, но явно личный диалог. Я стараюсь отвести взгляд, но каждый новый сигнал заставляет сердце замирать. У этой Катуковой явно мания преследования… Может, стоит позвать мужа? Здравая и логичная мысль, но я почему-то не могу заставить себя сдвинуться с места.
«Саш, ответь!» — прилетает ещё одно истеричное сообщение.
Личное, резкое и отнюдь не рабочее «Саш» отзывается острым уколом под рёбрами.
Какого хрена?
По коже пробегает холодок. В голове мечутся десятки мыслей: может, пациентка в таком отчаянии, что позволяет себе фамильярные обращения к своему врачу? Или всё-таки не пациентка? Тогда — кто? Другая женщина?
Я судорожно сглатываю, губы пересыхают, пульс отбивает барабанную дробь, заглушая все остальные звуки. Я никогда не задумывалась всерьез, что он способен увлечься кем-то еще. Обмануть, предать… Не было никаких предпосылок, характерных знаков и предчувствий.
Нет, невозможно. Я бы поняла, заметила перемену, охлаждение в отношениях и прочие мелкие симптомы, выдающие гуляющих мужей. Его работа — моя главная соперница. Была и есть. Я в этом уверена.
Почти…
Уведомления продолжают приходить. Новые строки вспыхивают и гаснут быстрее, чем я успеваю уловить суть: «Перезвони прямо сейчас!», «Я не могу ждать!», «Саша, твою мать!».
Каждое слово словно удар в висок, каждая фраза, как новый укол сомнения, от которого становится трудно дышать.
— Что ты делаешь? — раздается за спиной низкий голос мужа, в котором ощутимо вибрирует недовольство.
Черт, я не заметила, как он подошел. Не слышала, как вышел из ванной. Сердце ухает в пятки, но вместе с этим во мне вспыхивает злость. Пусть даже не надеется, что я буду оправдываться и извиняться. Это ему придется мне кое-что объяснить.
Я медленно поворачиваю голову. В его взгляде читается смесь раздражения и холодной настороженности. Капли воды стекают по рельефному торсу, белое полотенце обмотано вокруг мускулистых бёдер. Он наверняка рассчитывал на другой прием: расслабленная обстановка, изысканное вино, ласковая жена. Но извини, любимый, обстоятельства изменились.
— Что за Катукова? — взвинчено бросаю я, глядя на него с неприкрытым подозрением.
— Пациентка, — спокойным тоном отрезает муж, забирая гаджет со стола. — Постоянная, — добавляет он, бегло пролистывая сообщения. — Три года с ней работаю.
— Это не объясняет того, почему она обращается к тебе по имени и что-то требует! — возражаю я, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна негодования.
Саша закатывает глаза, чуть заметно кривит губы в усмешке:
— Ева, ты серьёзно? Это психотерапия, а не церковная служба. Пациенты в кризисе часто переходят границы. Для них врач становится единственным якорем в хаосе, последней надеждой, человеком, который обязан быть рядом.
Я замираю, заколебавшись. Несколько секунд напряжённо вглядываюсь в его невозмутимое лицо, пытаясь уловить хоть малейшую тень неискренности. Саша говорит ровно, уверенно, без заминки, но в этом он весь. Контроль эмоций превыше всего, а мне нужна правда.
— А «Саша, твою мать!» — тоже терапевтическая зависимость? — выпаливаю я, и в голосе прорывается горькая ирония.
На мгновение в его глазах мелькает искра недовольства, но он тут же берёт себя в руки, привычным жестом поправляя полотенце.
— Да, Ева, именно так, — холодно чеканит он. — Она может написать что угодно. «Будь ты проклят, мудак». Или «я тебя убью, если не перезвонишь». Я имею дело с психически больными людьми. Ты понимаешь это?
— Понимаю, — глухо отзываюсь я, сдаваясь под напором исчерпывающих аргументов.
Мне не чем крыть. Он прав. Как всегда — прав.
— Перезвонишь ей? — спрашиваю предательски дрогнувшим голосом.
— Нет необходимости. У пациентки паранойя, но на данном этапе она не представляет угрозы себе или окружающим. Это типичный обострённый невротический эпизод: много шума и истеричности, но ноль реальных действий. В таких случаях категорически нельзя поддаваться давлению. Чем больше внимания я дам её импульсивным сообщениям, тем сильнее закреплю патологическую модель поведения.