— О чем ты? — я шумно выдыхаю, отгоняя остатки кошмара, и, приподняв голову, провожу ладонью по своей щеке, все еще чувствуя фантомное жжение и вполне осознанное потрясение.
Вопросы зудят, роятся и множатся, но не осмеливаюсь пока их задать, да и ни к месту сейчас.
— Ты не была на маникюре, — его взгляд красноречиво останавливается на моей руке, точнее на ногтях.
Ну да, мой наблюдательный муж не мог не заметить, что мои коготки остались такими же, как и вчера.
— Из-за меня не поехала? — проницательно спрашивает он. Или правильнее сказать: утверждает и требует объяснений.
— Я все еще злилась на тебя. Не хотела, чтобы папа заметил, что между нами не все гладко, — не стала отпираться и все равно слукавила. — Ненавижу, когда ты такой, Саш. Это неправильно, ты и сам знаешь, что любые недопонимания решаются диалогом, а не раздельными кроватями и полным игнором.
— Чтобы диалог получился продуктивным, иногда мне нужно остыть, — миролюбивым тоном объясняет он. — Я не хочу тебя обидеть, не хочу наговорить лишнего, а потом жалеть. Понимаешь? — протянув руку, Саша касается моей щеки, той самой, на которой все еще горит хлесткий шлепок женской ладони.
— А я не против, чтобы наговорил и обидел, — импульсивно восклицаю я, несильно толкая его в грудь. — Не против, чтобы кричал, рычал, обзывался, хлопал дверями и бил посуду.
— Серьезно? — он иронично усмехается. — Хочешь, чтобы я истерил, как… — Саша вдруг осекается, отводя взгляд в сторону.
— Ну-ну, давай договаривай! Как — кто? Как я? Это ты собирался сказать? Но знаешь, нет ничего противоестественного в проявлении эмоций. Бесконтрольных, живых, взрывных, настоящих. Иногда этот выброс жизненно необходим, чтобы понять друг друга лучше. Вспыхнуть, выплеснуть наболевшее, а потом вместе остыть и бурно помириться.
— Это не про меня, Ев, — чуть ли не сожалением произносит он. — Ты же знаешь. За столько лет должна была меня изучить, — мягкая улыбка трогает его чувственные губы, в то время как в черных глазах разверзается бездна, в которой я так боюсь утонуть.
Или разбиться.
Или сгореть.
Другого не дано. Потому что там нет и никогда не было света.
С того самого дня, когда я впервые взглянула в его глаза, и до сих пор. Пламя, мрак или холод. И ничего больше.
— Я не знаю тебя, Саш, — отрешённо качаю головой.
— Не глупи. Конечно знаешь, — он скептически ухмыляется и, протянув руку, касается моего лица, нежно проводит по щеке, зарывается пальцами в волосы, лениво перебирая пряди.
— Тебя настоящего — нет, — настаиваю на своем и, пока Саша не привел веские аргументы, засыпаю своими: — Почему ты никогда не рассказываешь о своем детстве? Чем ты увлекался, с кем дружил, в кого влюблялся? Какие у тебя были отношения с родителями? Они гордились тобой, поддерживали или наоборот — были слишком требовательными и строгими?
— С чего вдруг такой интерес? — Александр подозрительно прищуривается, впиваясь в меня цепким изучающим взглядом, который очень странно на меня действует на контрасте с ласковыми пальцами, медленно поглаживающими кожу моей головы.
Я одновременно и млею от расслабляющих прикосновений, и чувствую отторжение и фальшь… словно он намеренно усыпляет мою бдительность и сбивает с мысли.
— Ты не навещаешь их. Я даже не знаю, где они похоронены.
— Я ежегодно перевожу взносы фирме, которая обслуживает могилы всех моих родственников.
— Ты не оплакивал их…
— Ты не можешь этого утверждать, — холодно возражает он. — Мы виделись с тобой всего раз после той трагедии. В больнице, когда ты едва ли понимала, кто пришел тебя навестить. И да, Ев, мне действительно хотелось плакать, когда я увидел, в каком ты состоянии.
— Ты меня совсем не знал, — с сомнением отвечаю я. — К тому же мне сложно представить тебя плачущим. Даже в детстве.
— Я был сложным ребенком, — мужские пальцы соскальзывают на мою шею, мягко обхватывают и рывком тянут на себя, впечатывая грудью в твердый торс. — Непослушным, активным, иногда излишне агрессивным… Меня трудно было любить, — шепчет он мне прямо в губы, отвлекая, одурманивая, отключая разум и пробуждая инстинкты. — Всем трудно. Только ты смогла, — легкое скольжение языка по нижней губе, затем по верхней. Жадный глубокий поцелуй. Тяжелое горячее дыхание, одно на двоих. Обжигающий жар, растекающийся по венам и сладкими спазмами пульсирующий внизу живота.
Почувствовав, что я поплыла, Александр нетерпеливо снимает с меня пиджак, затем стаскивает через голову футболку и стягивает джинсы, ловко избавляет от белья. Он не тратит время, чтобы как обычно сложить мою одежду, а сразу опрокидывает на спину и наваливается сверху, вжимая меня в матрас и разводя коленом ноги.