Мелькнувшая в воображении жуткая картинка обдает липким холодом. Гроб и подвал с крысами, конечно, страшнее, но всё же этот «волшебный» метод гораздо ближе к стресс-тренингам, чем к терапии.
— То есть вы доводите человека до грани истерики, пока он не начнёт бредить вслух?
— Нет, — качает головой Харт. — Мы доводим его до точки, где бред и правда становятся неразличимы. И именно там человек впервые слышит свой настоящий голос. Мы — это не наше тело, не шрамы, что остаются на коже, не зависимости, не страхи и не увечья. Всё это только оболочка. Здесь мы убираем её, чтобы человек увидел, кто он есть на самом деле.
Я нервно усмехаюсь.
— По-моему, это изощрённая форма пытки.
— Возможно, — спокойно соглашается он. — Но для многих именно она становится новым рождением.
Ну надо же, на любой вопрос у него, как у фокусника, в рукаве есть ответ… А как звучит — новое рождение. Высокопарно, красиво, почти по-библейски. Прямо так и тянет поверить, что за зеркальной клеткой действительно ждёт свет и очищение, а не самый банальный нервный срыв.
Тем временем стрелки часов на запястье Харта перескакивают оговорённый рубеж. Я внутреннее содрогаюсь, чувствуя, как леденеют ладони и предательски колет в груди. Где-то там, за пределами этих безупречных стен, Вера наверняка уже бьёт тревогу.
И не только она.
Реакцию мужа и последствия моей выходки невозможно предугадать. Саша — самый непредсказуемый и многослойный человек из всех, кого я знаю. Поэтому понятия не имею, как буду все это объяснять и придется ли… Но где гарантия, что Харт сказал правду о неосведомлённости Александра? Может, они вообще действуют сообща и намеренно заманили меня сюда?
Еще недавно эта теория казалась мне параноидальной и безумной, но учитывая всплывшие факты, нельзя исключать любого, даже самого абсурдного исхода событий. Если на моем компьютере стоит отслеживающая программа, то Саша вполне мог засунуть что-то подобное и в телефон. А значит он не только в курсе, где я сейчас нахожусь, но и видел историю поисков адресов санаториев, переписку с Алиной, запросы о погибших женщинах, материалы о странных символах, о клеймах и ритуалах, о культовых практиках и многое другое…
Осознание накрывает лавиной. В ушах нарастает шум. Под языком проступает сладковато металлический привкус. Паника не подкрадывается, она уже здесь, давит на плечи, заливает свинцовым холодом грудь, не давая сделать полноценный вдох. Я пытаюсь собраться, мысленно считая от одного до десяти, пытаюсь вернуть себе возможность дышать, пытаюсь не заорать во все горло, когда пальцы Харта ненавязчиво касаются моего локтя.
— Все хорошо? — обеспокоенно спрашивает он, заглядывая мне в глаза.
Лучше, блядь, некуда…
— Да, — жадно глотнув воздух, киваю я и даже умудряюсь натянуть улыбку на лицо.
Черта с два я дам ему понять, что своими играми они почти довели меня до нервного срыва. Причем без всяких зеркальных лабиринтов.
— Тогда нам пора, — мягко произносит Харт, открывая передо мной дверь в просторный зал. — Нас уже заждались.
Внутри царит приглушённый полумрак. Ряд мягких кресел образует идеально ровный круг, в центре которого находится подсвеченный журчащий фонтан. Стоит нам войти, разговоры мгновенно стихают, и в нашу сторону устремляются десятки глаз.
Харт лёгким жестом просит присутствующих продолжать, после чего снова касается моего локтя и направляет к двум свободным местам. Я инстинктивно напрягаюсь, испытывая острое желание развернуться и сбежать, но на автомате иду вперед. Словно почувствовав моё состояние, Харт усиливает хватку и настойчиво усаживает в кресло.
— Ты не обязана ничего говорить, — опустившись рядом, тихо шепчет он. — Просто наблюдай и слушай себя.
Кивнув, я устремляю взгляд на фонтан и впиваюсь пальцами в собственные колени. Никогда в жизни я не чувствовала такого смущения и отказываюсь понимать, как публичное признание своих проблем может кому-то помочь.
В зале стихает шум, люди по очереди начинают говорить. Несколько человек по кругу делятся своими историями: о бессоннице, потерянных семьях, зависимости от таблеток, травмах, попытках суицида, депрессиях.
Как оказалось, в мире богачей проблемы те же, что и у остальных. Только масштаб иной — болезненно раздутый. Они могут позволить себе страдать с размахом и без тормозов: искать утешения в дорогих наркотиках, сходить с ума в роскошных особняках, лечить одиночество путешествиями на тропические острова. Их боль обёрнута в роскошь, но от этого не становится легче, лишь уродливее.