Александр не произносит ни слова, ни опровергая, ни подтверждая мои слова, и, если бы не помехи в динамике, я бы решила, что он давно сбросил вызов. Не знаю, можно ли отсутствие реакции с его стороны интерпретировать как молчаливое согласие с моими выводами. Или же он просто терпеливо ждет, когда я, наконец, выговорюсь.
— Я не считаю тебя чудовищем из-за того, что произошло тогда, — мягко признаюсь я. — Но твоя вечная стена молчания, эти тайны и отговорки… они делают тебя холодным, чужим. Они и есть настоящее преступление, а не то, что было между тобой и Илоной. Со мной ты можешь быть собой, Саша. Настоящим, таким, какой есть. Без чувства вины и груза прошлого, который ты до сих пор тащишь на своих плечах. Попробуй сбросить его и сделай шаг… мне навстречу. Начни с малого. Признай то, что скрываешь от самого себя. Вот увидишь, станет легче.
Тишина в трубке становится оглушительной, я не слышу даже звука его дыхания. Только удары собственного пульса в висках и звук чьих-то шаркающих шагов на площадке. Услышав в динамике приглушенный смешок, я пораженно замираю. Ему смешно? Серьезно? Я душу наизнанку вывернула, а он находит это забавным?
— Ты хорошо подготовилась к этому разговору и, возможно, черпала информацию из моих книг и подкастов, — бесстрастным голосом говорит муж. — Но я уже сказал тебе, что нет никакого чувства вины, а ты используешь его, как основополагающий фактор, но хороший психолог не строит гипотезы на домыслах.
— Прекрати! — кричу я в трубку. — Мы не на гребаном симпозиуме. Речь о нашей с тобой жизни. Твои секреты делают меня заложницей…
— Это не секреты, — спокойно поправляет он. — Это границы. И ты как раз демонстрируешь классический пример нарушения границ: вторжение с целью контроля. То, в чём ты так любишь меня обвинять.
— Ты переворачиваешь всё с ног на голову…
— Я прошу тебя не лезть в мое прошлое, — стальным тоном отрезает Александр. — К нам с тобой оно не имеет никакого отношения. Когда ты дала согласие выйти за меня замуж, я был таким же, как и сейчас. И тебя все более чем устраивало. Ты сама меня выбрала. Тебя никто не принуждал. Что изменилось?
— Может быть, я повзрослела? — с горечью бросаю я. — И увидела нашу жизнь без розовых очков? Может быть, я прозрела и поняла, что хочу большего? Не секс, не заботу, а дом, полный друзей… детей. Ты можешь дать мне детей, Саш?
— А ты уверена, что готова? — после короткой паузы спрашивает он. — Если тебя не устраиваю я и наши отношения, то ребенок ничего не исправит. Как взрослая женщина ты должна это понимать.
— Значит — нет? — упавшим голосом уточняю я, чувствуя, как на меня наваливается дикая усталость.
Бессмысленно… У меня нет сил больше биться головой о стену. Он не изменится, не станет другим, не пустит меня дальше той границы, что изначально выставил между нами.
— Если ты так этого хочешь, мы рассмотрим варианты, — глухо отвечает он.
От неожиданности я даже не сразу осознаю, что только что услышала. Внутри, там, где только что сворачивалась бессильная злость, шевельнулась надежда, расправляя свои тонкие, почти невесомые крылья.
— Правда? — шепчу я, боясь спугнуть хрупкое ощущение. — Ты готов подумать об этом?
— Да, Ева, — утвердительно произносит он.
Я прикрываю глаза, позволяя себе крошечный вдох облегчения. Он услышал меня. Может, не признал вслух, но принял к сведению всё, что я сказала. Это уже победа.
— Послушай, может… тебе не стоит срываться? — предлагаю я, осторожно подбирая слова. — Останься, закончи свои дела. Насчет меня не волнуйся. Я в полном порядке. Сегодня немного психанула, но мы вроде как все выяснили… Нет причин менять свои планы.
На том конце снова повисает тишина, но, к счастью, длится недолго.
— Хорошо, — соглашается он. — Я задержусь на пару дней. Не дольше. Если честно, здесь адская скука. Не стоило, вообще, соглашаться. Лучшее бы и правда взяли отпуск и махнули куда-нибудь на острова. И вопрос с ребенком решился бы быстрее.