Ева
Мне снова снится Илья. Но может быть это вовсе не сон, а одно из тех пугающе детализированных видений, что врываются в сознание на границе между забытьём и бредом. Я судорожно сжимаю пальцами край одеяла, когда он садится рядом и устремляет на меня пронзительный грустный взгляд.
— Чего ты хочешь? — рваным шепотом спрашиваю я.
Откинув со лба светлую челку, Илья пожимает плечами, уголки губ дергаются, но так и не складываются в улыбку. Мне хочется обнять его, согреть своим теплом и забрать из вечного ада, где огонь не греет, а выжигает дотла.
Почему он там? За что?
Разве погибшие дети не становятся маленькими ангелами? Мое подсознание могло воссоздать совсем другой образ, светлый, умиротворяющий, но почему-то выбрало этот, словно сотканный из глубинных кошмаров.
— Ты потеряла…, — он внезапно протягивает мне круглый предмет. Илья ни разу еще не появлялся без него.
Мои пальцы мелко дрожат, когда я забираю зеркальце из его рук. Оно такое горячее на ощупь, что обжигает кожу. Но я терплю. Я привыкла терпеть боль, научилась бороться со своими страхами и не поддаваться паническим атакам.
— Я не сумасшедшая, — выдыхаю я, чувствуя горький привкус на языке. Сгустившаяся серая дымка становится все плотнее, ядовитые пары забивают легкие.
— Нет, не сумасшедшая, — Илья отрицательно качает головой, накрывая мою ладонь своей — маленькой и обжигающе холодной. — Открой, — одними губами просит он.
— Ты хочешь, чтобы я открыла зеркальце?
— Да, — кивает Илья.
Его бледная кожа покрывается паутиной черных трещин, сквозь которые пробивается пламя. В глубине голубых глаз пляшет дьявольский огонь.
— Зачем? Что в нем особенного?
— Ты знаешь, — снова кивает Илья и, убрав с моих пальцев свою ладонь, дает мне свободу действий. — Открой, — повторяет он.
Пылающих кратеров на его коже становится все больше, по вьющимся волосам скачут рыжие искры. Я уже знаю, что нам осталось недолго… считанные секунды. Он скоро уйдет.
Меня обдает новой волной едкого дыма. Закашлявшись, я обвожу пальцами выбитый на крышке орнамент, повторяя зловещие контуры. Слишком знакомые, чтобы узнать их даже по прикосновениям. Замкнутый уроборос, мифический змей, кусающий себя за хвост. Вот где я впервые увидела этот символ. Мне было семь, всего семь, но уже тогда я не могла отвести от него взгляд. Этот проклятый гад словно заворожил меня.
— Открой, — настойчиво звучит голос Ильи.
Я поддеваю кончиком ногтя небольшой выступ, крышка со скрежетом поддается, и россыпь мелких осколков падает на мою ладонь, подобно крупицам от разбитой пудры.
Осколки покрупнее остались внутри. В их искаженных поверхностях, покрытых кровавыми разводами, множатся отражения одного лица. Сердце замирает, по спине проходит крупная дрожь.
Не мое.
Лицо в отражениях не мое!
Алые капли расползаются, полностью скрывая чужие черты. Те, что я видела всего несколько часов назад. На портрете в кабинете Теодора Харта.
— Виктория, — потрясено шепчу я. — Зеркальце принадлежало ей?
Илья медленно кивает. Его глаза уже почти не видны, черно-алая бездна неумолимо сжимается вокруг. Кровь фонтаном выплескивается из обуглившегося разбитого зеркала, словно из открытой раны. Густые потоки заливают мою ладонь, ручьями стекают по запястью.
Мир переворачивается, сгорая в одно мгновенье и выбрасывая меня в новый кошмар. Судорожный стон, короткий взмах ресниц, и я падаю в целое озеро крови, тону, захлебываюсь, беспомощно барахтаясь в вязкой жиже, отчаянно сражаясь за каждый вдох, за крупицу воздуха, за возможность вырваться из кровавого плена. Но чем сильнее я рвусь к поверхности, тем сильнее меня тянет вниз, алая бездна неумолимо смыкается над головой.
Образ Ильи отдаляется, тает, исчезает в клубах чёрной гари.
Я резко просыпаюсь, судорожно хватая ртом воздух. Горло сдавлено спазмом, по лицу текут слёзы, холодные, как талая вода. Мир дрожит, стены колеблются, пол кажется зыбким. Комната качается, как лодка на волнах. Одеяло сбито в ногах, ночная рубашка прилипла к телу, кожа влажная, словно я и правда только что выбралась из кровавого моря.
Я лихорадочно озираюсь, цепляясь взглядом за привычные очертания мебели, за тусклый свет прикроватных светильников, за брошенную на туалетный столик сумку, за каждую деталь, способную вернуть ощущение реальности. Но всё искажено. Тени колышутся, превращаясь в языки пламени. Стены вспыхивают, огонь подбирается ближе. Жар ударяет в лицо, едкий запах забивает ноздри, обжигая гортань.