— И?
— Вызвал скорую и полицию.
— Сразу?
— Сразу. Я не склонен к панике.
Майор холодно улыбается.
— Это заметно, — сухо комментирует он.
Без иронии. Просто констатирует очевидный факт, но при этом не ищет какого-либо подвоха в отсутствии эмоциональных всплесков с моей стороны. Он отдает себе отчет с кем имеет дело, поэтому мое подчёркнуто сдержанное поведение не вызывает у него вопросов.
Взяв небольшую паузу в допросе, следователь тянется к ящику стола, достаёт металлическую пепельницу и пачку сигарет. Щёлкнув зажигалкой, прикуривает, глубоко и с наслаждением затягивается. Дым расползается по кабинету, медленно, как туман над водой. Запах табака горчит и раздражает обонятельные рецепторы, но я сохраняю невозмутимое выражение лица. Если это его способ расслабиться и прочистить мозги, то почему нет? Но в своем кабинете я бы подобного не потерпел, хотя многие пациенты пытались закурить и даже предлагали неплохие деньги за небольшое исключение из установленных правил.
Бросив на меня быстрый взгляд, Кравцов подвигает пепельницу ближе ко мне:
— Будете, профессор? — вежливо интересуется он.
— Нет, я не курю, — отрицательно качаю головой.
— Тогда, может, воды? — следователь достает из того же ящика запечатанную бутылку и протягивает мне.
— Спасибо, не откажусь, — благодарю я, откручивая крышку и делая пару небольших глотков.
Холодная жидкость стекает по пищеводу в пустой желудок, только усиливая чувство голода. На самом деле я бы не отказался от крепкого кофе. И от завтрака. А еще от горячего душа и полноценного сна в своей постели. Желательно с женой под боком.
Промелькнувшие мысли о Еве на мгновение вводят меня в эмоциональный ступор, вызывая короткий паралич лицевых нервов, но я решительно отбрасываю их прочь. Не сейчас. С ней я разберусь позже. Сначала нужно закончить здесь, не допуская деструктивных сбоев и патологических реакций.
— Вы знали, что Романова посещала некий закрытый центр с психологическим уклоном? — внезапно спрашивает майор.
Я напрягаюсь, но только внутренне. Внешне он не заметит перемены.
— Слышал, — лаконично отвечаю я, сохраняя железобетонное хладнокровие.
— От кого?
— Я консультировал нескольких клиентов, связанных с подобными структурами.
Он выпускает дым в сторону окна, задумчиво наблюдая за бьющейся о стекло мухой, которая никак не может попасть в приоткрытую щель форточки и вырваться на свободу. Я иронично ухмыляюсь про себя, представляя, сколько подозреваемых, попавших в этот кабинет, точно так же пытались улизнуть от ответственности за совершенные преступления, но единственный выход, который им предлагали — тюремная камера.
— Когда вы видели Романову живой в последний раз? — быстро прикрыв тему клуба, Кравцов переходит к следующему вопросу.
— Два дня назад.
— Где?
— В моей частной клинике. На приеме.
Зажав сигарету в зубах, Кравцов делает очередную пометку в блокноте.
— Между вами были личные отношения?
— Только профессиональные.
— Вы уверены?
— Личное — категория, неприменимая к профессиональной этике.
— Я бы не отпустил свою жену к вам на прием. — он криво усмехается, не поднимая головы. — Но боюсь, ваши услуги нам все равно не по карману.
— Мое время действительно стоит недешево, — прямо говорю я. Какой смысл отрицать очевидный факт? — Но в некоторых случаях психическое здоровье — вопрос не цены, а выживания. В какой-то мере хороший психиатр ничем не отличается от высококвалифицированного хирурга, проводящего сложные и дорогостоящие операции. Разница лишь в том, что хирург препарирует тело, а я — то, что невозможно извлечь при помощи скальпеля.
— Слава богу, ни у меня, ни у моих близких ничего извлекать не надо, — усмехается майор. — Но иногда с этой работой никаких нервов не хватает. — добавляет уже без тени иронии.
Он тушит сигарету, и пепел рассыпается по краю пепельницы, как снег по асфальту. Я замечаю, как дрожит его рука, но не от нервного напряжения, а скорее от накопленной усталости. Сколько таких допросов у него за плечами? Десятки, сотни. Каждый из них сгорает в памяти, как выкуренная сигарета. Но не этот. Этот останется.
— Вы что-то трогали на месте преступления?
— Нет, только выключил телевизор. Он работал слишком громко.
— Как считаете, кто-то мог желать Романовой зла?
— Насколько я знаю — нет.
Откинувшись назад, Кравцов кладет руки на подлокотники и буровит меня сканирующим взглядом. Я определённо ему не нравлюсь, и он бесится, что не может копнуть глубже. Мы оба прекрасно знаем, что мое имя вычеркнут из дела, как только я выйду за дверь. И тем не менее он продолжает с упорством отыгрывать свою роль до конца.