— Может, она жаловалась на угрозы или настойчивых поклонников?
— Нет, ни разу, — без запинки отвечаю я.
— Возможно, у нее были конфликты с любовником? Романова состояла в отношениях? — спрашивает Кравцов.
— На этот вопрос я не могу ответить. Любые сведения о личной жизни пациента подпадают под врачебную тайну. — невозмутимо отвечаю я. — Следствие может подать официальный запрос, и я предоставлю всё, что положено.
Кравцов раздражённо выдыхает, бросает ручку на стол.
— Вы же понимаете, что такого запроса не будет? — скрипнув зубами, срывается он. — Как и проверки вашего маршрута. Никто не станет запрашивать ни записи с камер, ни биллинг телефона. Мы, блядь, просто теряем время.
— Я абсолютно с вами согласен, майор. Давайте закончим. Я тоже чертовски устал.
— Вашу пациентку зверски убили, а вы жалуетесь на усталость? — в воспалённых глазах полыхает злость вперемешку с недоумением.
— Это страшная трагедия, но я уже рассказал все, что мне известно. Дважды.
Стиснув челюсти, Кравцов сдвигает на край стола кипу бумаг.
— Пока вы проходите как свидетель, — произносит он, не глядя мне в лицо. — Подпишите протокол.
— Это обязательно? — уточняю, слегка нахмурившись.
— Да, профессор, обязательно! — с нажимом рявкает майор. — Благодарите своих покровителей за то, что я не могу копать под вас. Но это не значит, что этого ублюдка никто не будет искать.
— Я очень надеюсь, что виновник будет пойман в кратчайшее сроки, — сухо резюмирую я. Затем беру ручку, бегло просматриваю страницы и ставлю подпись там, где он указывает.
Кравцов наблюдает за каждым движением. Его взгляд прожигает, и я физически ощущаю, как под кожей закипает волна раздражения, но не позволяю ей выйти наружу. Сгустившееся напряжение электризует воздух, в кабинете становится душно, несмотря на приоткрытое окно. Он берёт подписанные листы, скрепляет их зажимом, бросает на стол.
— Всего доброго, майор, — вежливо прощаюсь я и, поднявшись со стула, направляюсь к двери.
— Знаете, что я думаю, профессор? — летит мне в спину.
Мне неинтересно, но я послушаю. Умение слушать, даже если твой собеседник несет бред, — неотъемлемая составляющая моих рабочих будней. Но мне гораздо больше нравится другая — когда говорить приходится мне, заставляя сотни, а иногда и тысячи людей жадно глотать каждое мое слово. И эти моменты триумфа и всеобъемлющей власти не сравнить ни с чем. Почти ни с чем…
Я медленно оборачиваюсь, устремляя на Кравцова вопросительный взгляд. Майор стоит, опершись ладонями о стол, глаза горят. В нём срабатывает механизм проекции: он злится не на меня, а на систему, которая держит его на коротком поводке. Просто на данный момент я самая ближайшая мишень.
— Вы слишком точно описали портрет убийцы, — с кривой усмешкой произносит Кравцов. — Слишком. Я почти уверен, что это вы.
В его голосе звучат усталость и злость, переплетённые с отчаянной надеждой, что он угадал. Ему нужно, чтобы виновный сидел напротив. Иначе рушится вся привычная система координат.
Самоуверенно и, к сожалению, предсказуемо. Его логику несложно просчитать. В отсутствие улик и возможностей их получить он хватается за совпадения, за образы, за собственные страхи. Как я и говорил: проекция в чистом виде. Для него я не человек, а отражение той тьмы, с которой он бессилен справиться.
— Докажите, — снисходительно бросаю я и покидаю кабинет.
Глава 15
«Нельзя стыдиться страха или бороться с ним.
Когда мы боимся, подсознание запускает программу выживания.
В обратном случае — самоуничтожения.»
Ева
Я прихожу в себя мучительно медленно, словно прорываясь сквозь плотную толщу воды. Тело кажется слишком тяжелым, звуки — приглушенными, зрительные образы — смазанными. В мыслях вязкий вакуум и пустота. Я чувствую пульсацию в висках, колющую боль в мышцах и адскую сухость во рту. Каждый судорожный вдох обжигает горло, усиливая жажду.
Мне страшно и одновременно тепло. Приятно пахнет какими-то травами. Ромашка, чабрец, мелисса и что-то горьковатое… Приподняв голову над подушкой, ощупываю себя руками, осматриваюсь по сторонам. На мне нет обуви и пиджака, сумка тоже отсутствует, но остальная одежда, к счастью, на месте.