С Денисом же я расслабилась. С каждым часом этого дня убеждалась в его рассудительности, выдержке и наличии немалого разума. Он не суетился и не нервничал, в отличие от моих матери и братьев, все обдумывал наперед и… заботился о моем комфорте, что вообще нонсенс, ибо об этом никто не заботился с момента, как мне лет десять исполнилось и у меня появились только обязанности и никаких прав. Так, увидев, что меня клонит в сон, — а выехали мы в шесть утра, я не выспалась и вообще ранней птахой не была никогда, — он выудил маленькую подушку и, притормозив, отправил меня спать на заднее сиденье. Что примечательно, Златогорский не растолкал меня даже тогда, когда мы приехали. Я проснулась в машине с затекшими ногами, но отдохнувшая, удивилась, почему солнце меня не разбудило, а потом поняла: Денис Обыкновенный просто поставил машину в густую тень, сам же вовсю помогает с обустройством. И внимания не обращает на недовольное выражение лица моей мамы и придирки братьев.
Я пошевелилась, устраиваясь удобнее в руках своего сообщника. Может, если ерзанием напомню о себе, он что-нибудь да предпримет? А хочется ли мне, чтобы он что-то предпринял? И что именно?
Златогорский наклонился к самому моему уху, предложил:
- Мы можем пойти в дом.
Я замерла. Во-первых, двигаться не хотелось, а во-вторых, горячее дыхание Дениса щекотнуло за ухом, наиприятнейшим образом прокатилось по шее. Сладко-терпкое возбуждение пробежало по нервам, и это поразило меня. Вдруг захотелось рискнуть, обернуться к нему, шаловливо провести губами по его, обнять за шею.
Интересный переход настроя с делового и дружеского на совершенно иной.
После Стаса парней у меня не было. Причины банальны: предпочитала быть одна, посвящая свободное время арт-курсам, клиенткам и прочим интересам да не встречала достойных молодых людей, чтобы поразиться и влюбиться. Или вообразить, что влюбилась. За мной ухаживали и звали на свидания, только о чем говорить с тем, кто окончил вуз и имеет тривиальные амбиции зарабатывать как можно больше? И обо что спотыкаться, если он ведет себя так же нормально, как и я? Так что, может, оттого, что я отвыкла от мужского присутствия и тесного взаимодействия с мужчиной, меня сейчас так сильно потянуло к Златогорскому? И что я собираюсь с этой тягой делать?
- Нет, - шепнула я, поворачивая голову к нему, а в следующую минуту уже развернулась боком в его объятиях, посмотрела в лицо. В свете костра его глаза были темными, завораживающе глубокими. Он глядел на меня бесстрастно, ожидая, что же я скажу, возможно, чем-то с ним поделюсь.
И поделюсь, мне не жалко. Я обняла его за шею так, как и хотела, зарылась пальцами в волосы на затылке. Выдохнув, провела губами по его скуле, едва касаясь кожи. Он сглотнул, растерявшись, ослабил захват своих рук, видимо, собираясь оттолкнуть, но я уже нашла его рот.
Его губы были чуть обветренными, но это почему-то очень понравилось. Теперь я по-настоящему увлеклась. Огонь иголочками прокатился по коже, необъятный мир сузился до вполне объятного рта и яркого момента. Опешивший Златогорский поначалу участия в этом безобразии не принимал, но потом расслабился, отпустил себя и стал целовать в ответ, но не стремился углубить поцелуй, добавить в него напора, что-то доказать. Он будто пробовал меня, робко и ласково, а еще через мгновение отстранился, внимательно, с подозрением заглянул в мои глаза, без слов спрашивая, что это за фортель я выкинула. Если б сама знала…
- А вот теперь пойдем в дом, - насмешливо выдала я и поднялась, высвободившись из его рук.
Поселили нас, разумеется, в одной комнате. Договоренность со Златогорским у нас была такая: спим на одной кровати, места в ней достаточно, у каждого отдельное одеяло, посередине — невидимая граница, ее стараемся не нарушать. Правда, сейчас эту договоренность я бы пересмотрела…