Вдалеке слышится рёв полицейской сирены. И снова мне плевать, даже если сейчас нас загребут. Шустрый от Селики трусцой бежит к моему Гранду Чероки и заклеивает номера. Чтоб его, додумался!
Грех смотрит на свои наручные часы, на которых, видимо, отображается уведомление о пополнении счёта, и удовлетворённо ухмыляется.
— Молодец, Белов. С тобой приятно иметь дело, — Грех спрыгивает с Тигуана и, махнув мне, говорит: — Будь на связи, не теряйся.
— Ага, — киваю парням и, запрыгнув в свою машину, уезжаю через дворы в противоположном от них направлении.
Покружив с полчаса по городу, беру курс на дом Рифмы. Время близится к полуночи, и я боялся, что она не станет меня ждать. Для себя решил, что, если она не ответит на звонок, просто дождусь утра, подвезу её на работу, и мы поговорим. Переночую в машине, это не проблема.
Но она ответила. Сразу же. Поднявшись на её этаж, замираю перед закрытой дверью и жду, пока Рифма впустит меня. Почему-то на площадке не горит свет. Закрытая дверь и темнота заставляют моё уставшее, обожжённое обидой сознание захлёбываться в спутанных образах мысли.
И зашептала тьма, не получившая свободы: «Нахер ты припёрся? Ты ничего не можешь ей дать. Уходи. Уходи!». Мне вдруг показалось, что я весь оказался внутри черноты, и теперь не видел никаких ориентиров.
Рифма открывает дверь, и свет из её квартиры разгоняет тени по углам. Я выдыхаю. Она смотрит на меня взволнованными глазами, в которых, казалось, я видел, как клубится туман. Я что-то ей говорю. Твою мать, вообще не соображаю, что, но она почему-то тянется погладить меня по щеке. И тьма отступает совсем.
Я наклоняюсь, находя её губы. Целую их так жадно, что воздух в лёгких стремительно кончается. Рифма отвечает на поцелуй робко, напугано, и тут я чувствую на языке привкус соли.
Моя Рифма плачет.
Глава 9. "Код красный"
Стеф
Это не мог быть он. Только не он. Прошло больше года, но я до сих пор помню, как пахли его футболки – табаком, пряной мятой из-за автомобильного ароматизатора и иногда бензином, потому что он любил ковыряться в машинах.
Илья Грехов был из тех, кто очаровывал так же легко, как и смешивал с грязью. Он обладал каким-то невероятным магнетизмом, дьявольской харизмой, заставляющей проникаться его идеями, мыслями, и вот ты уже не знаешь, твоя ли это точка зрения или его. Мы познакомились совершенно банально. Так же, как и тысячи других пар, но с той лишь разницей, что с самого начала я знала: Илья Грехов принесёт с собой несчастье.
Он заметил меня в ресторане, когда мы отмечали день рождения коллеги из аптеки. Подошёл к нашему столику и спросил, не хочу ли я потанцевать с ним. Звучала популярная песня «Мне всё Монро», и Миланка, бросив на меня выразительный взгляд, едва заметно мотнула головой, мол, не стоит. Но я уже тонула в омуте его серо-карих глаз, казавшихся в приглушённом освещении ресторана янтарными.
Чёрные, как смоль, волосы, спадающие на широкий лоб, острые скулы, кривая презрительная ухмылка, татуировки на руках и массивная цепь на шее с подвеской-бритвой. Илья выглядел, как типичный «код красный». Вёл себя, как одно сплошное «стоп». Но то, как он умел себя подавать — смело, самоуверенно, с вызовом, — притягивало внимание.
Наши отношения были такими же бурными, неудержимыми и нестабильными, как и сам Грехов. Нас шатало от нежных поцелуев и касаний руками до грубого секса где-нибудь в тёмном гараже на старом матрасе. Никогда это не было при свечах в удобной постели. Всегда по-животному, грязно и извращённо.
Мне не нравилось. Когда я пыталась об этом сказать, получала ядовитые насмешки. Обижалась, плакала, и тогда мы возвращались к ласковым прикосновениям, которые непременно кончались так, как хотел Илья. Он умел убеждать.
Иногда Грехов насиловал меня. Ну, то есть мне казалось, что это обжигающее, нестерпимое влечение – так сильно он любил меня и не мог удержаться. Но его страсть была мрачной, ненормальной. Он без разговоров и предупреждений мог зажать меня где-нибудь в укромном закоулке, закрыть ладонью рот, не обращая внимания на протесты, и долго, грубо использовать. Именно использовать, потому что я ни разу не получила в этот момент удовольствия, а Грехова это не волновало.
После секса с ним я разглядывала синяки на теле и обещала себе: «Это в последний раз. Больше ты этого не допустишь». Но потом снова были ласковые слова, нежные поцелуи, и он убеждал, что я сама этого хотела. Хотела же?..
Грехов постепенно заполнил собой мою жизнь, вытравил друзей. Осталась только Милана, с которой мы встречались лишь на работе. С семьёй я и так не общалась. Его сомнительное окружение стало моим, его интересы требовалось разделять и мне. И не дай Боже было проявить пренебрежение.