На лавках сидели девушки, друг против друга, по две на каждой; перед ними стояли прялки с навёрнутою куделью: девушки пели и пряли.
Людомира, или просто Люда, была стройной девушкой с густыми белокурыми волосами; заплетённые в одну длинную косу, они падали ей на плечи; вплетённые в косу ленточки с золотистыми и серебристыми нитями сверкали в свете луны разноцветными блестками. Румяное, с правильными чертами личико Люды вызывало у её подруг умиление и душевное расположение.
Одетая поверх белой рубашки тёмно-голубая безрукавка Люды, называемая летничком, отличалась от тех, что были на подружках, богатым шитьём. Полы летничка с разрезом спереди застёгивались до пояса на крючки; от пояса до самой шеи летничек застёгивался на серебряные пуговицы. Безрукавка плотно охватывала её гибкую талию, обрисовывая статную фигуру. Манжетки рубашки, или, точнее, запястья, вышитые разноцветными шелками, были усыпаны мелкими зёрнышками жемчуга и золотых кружочков. Широкие рукава с разрезами спускались до пояса; пунцовая подкладка, как и края рукавов, была обшита блестками и жемчугом, а по низу была пущена широкая золотая тесьма. Летничек был настолько короток, что обнаруживал ноги Люды, обутые в греческие сандалии. По праздничным дням или когда наезжали гости вместо сандалий она надевала короткие ботинки, расшитые шёлком, золотом, жемчугом и блестками. В ушах посверкивали золотые серёжки в виде змейки, которая кончик своего хвоста держала в пасти; руки девушки украшали такие же браслеты.
В то время как мы осматривали внутренность терема, старый воевода сидел в башне, прислушиваясь к пению. Меж тем девушки повторили последний стих и вдруг замолкли; однако не успели ещё замереть последние звуки колокола над Днепром, как Люда встала от прялки и весело произнесла:
— Довольно петь, мои подруженьки… Уже полночь, спать пора.
Все встали от своих прялок и позвали сенных девушек; одна из них принялась убирать прялки, другая взяла с треножника светец и отправилась в опочивальню Люды приготовлять постель.
— Я ещё сойду вниз попрощаться с тятей, — прибавила Люда, — а потом уже спать.
И она ушла с вышки на рундук, стала в сенных дверях и начала отыскивать глазами отца. Не найдя его в светлице, вышла на террасу; она знала, что отец любил тихими вечерами подолгу сидеть на ней.
Оглянувшись кругом и не видя его, она окликнула;
— Тятя! Тятя!
В ту же минуту скрипнула калитка, и в ней показался старый воевода. Он был без шапки. Лёгонький осенний ветерок раздувал его седые волосы на голове и бороде, серебрившиеся при свете луны.
Люда живо подбежала к нему и повисла на шее.
— А я, тятя, искала тебя, чтобы попрощаться, — сказала она. — Пора спать.
Отец поцеловал её в лоб.
— Я думал, ты уже спишь, моя ласточка! — отозвался старик.
— Нет, мы все пряли, батюшка! — отвечала она, гладя отцовскую бороду.
Во время этого разговора за калиткою послышался топот лошади; воевода поднял голову и начал прислушиваться. В ночной тишине слышны были равномерные, быстрые шаги приближавшегося. Люда, прислонив головку к плечу старика, тоже прислушивалась. Стук копыт раздавался уже рядом; наконец кто-то остановился у ворот, соскочил с коня и начал привязывать его к кольцу.
«Дурные вести!» — подумал старик и затем громко прибавил:
— Верно, посол с Подола!..
— А что там, на Подоле? — спросила дочь.
— Сегодня вече у Турьей божницы. Уже с полудня народ сбирается и галдит…
Калитка скрипнула, и на пороге появился красивый молодой человек; его тотчас узнали. Это был Иван Вышата, сын посадника из Вышгорода, друга и товарища молодости воеводы.
В эпоху нашего повествования Иван был тысяцким в Берестове и из любопытства поехал на вече.
Сверху тёмно-зелёного кафтана, подпоясанного золототканым поясом, был наброшен плащ-корзно, застёгнутый у шеи золотой фибулой; на голове серебрилась островерхая соболья шапка.
Подойдя на несколько шагов к воеводе, он снял шапку и низко поклонился старику.
— Бью челом вам, воевода! — сказал он и, повернувшись к Людомире, поклонился ей в пояс. — И тебе, красная девица, — прибавил он.