Отряд всё приближался и наконец остановился перед её окнами, на самой верхушке росших здесь деревьев. Рыцарь, ехавший впереди, остановил коня… поднял руку, закованную в стальную перчатку, снял шлем с головы и низко поклонился…
Люда вздрогнула, крикнула и упала.
Сбежались сенные девушки, подняли её и уложили в постель…
Отчего так испугалась девушка — никто в доме не знал, кроме самой Люды… Она же твёрдо была уверена, что увидела своего суженого.
III. Два посольства
Молодая девушка заболела, болезнь была вызвана её собственным воображением, но она не сказала ни отцу, ни даже преданной ей Добромире о том, как явился её суженый и что с ней из-за этого произошло. Его облик постоянно возникал перед её мысленным взором, и она тайно наслаждалась им, не желая делиться своими переживаниями даже со своей мамкою.
С того момента, когда её суженый появился перед нею во главе вооружённого отряда, его фигура до того запечатлелась в её памяти, что девушке казалось, будто она видит его наяву и никогда не расстанется с ним.
Она закрывала глаза с мыслью о своём суженом, который приехал к ней неизвестно откуда, слова не сказал, а только снял шлем, показал лицо, поклонился и взял её сердце в тот невидимый край, откуда приехал… И она открывала глаза, как бы пробуждаясь ото сна, но и тогда он был перед нею.
И она замкнулась в самой себе и начала жить собственною, никому не известною и недоступною жизнью; у неё был свой мир, к которому никто не смел прикоснуться, кроме неё самой, и с этой минуты она сделалась менее чувствительной к положению родного города и отечества.
Тем временем прошёл слух, что Изяслав идёт на Всеслава в Киев с целою ратью. Вести эти с каждым днём подтверждались и становились грозными. Говорили, что за Изяславом идёт король польский Болеслав Смелый, который хотя и был молод, но уже стяжал себе славу в войне с поморянами и мадьярами.
Киевляне были недовольны Всеславом, который ничего не предпринимал.
Как было помочь своему горю?
И опять раздался звон вечевого колокола, толпы народа снова повалили к Турьей божнице.
А тут вдруг случилось совсем непредвиденное, неожиданное.
Позвали воеводу Коснячко, однако пока он приехал, разнеслась весть, что Всеслав бежал.
На вече воеводу встретил наместник белгородский.
— Вот видишь, воевода, — сказал Варяжко, — новый позор постиг нашу Русь: князь, которого мы поставили княжить над нами, бежал, обрекая нас на смерть и грабёж. Изяслав и ляхи уже стоят под Белгородом…
— А! Бежал! Да и не диво: князья только то и делают, что заботятся о приобретении уделов на Руси, но не о русском народе, — произнёс кто-то из толпы.
Так или иначе, зло было очевидно.
— Ты, воевода, старше всех нас, — сказал Варяжко, — потому советуй, что нам делать?
— Трудно теперь советовать! — отвечал задумчиво воевода.
— Не поискать ли нам нового князя? Послать, что ли, к Святославу или Всеволоду?
— Этого никак нельзя, — решительно заявил воевода, — князья станут тягаться, кому из них принадлежит великокняжеский стол и поместья, а наши чубы будут трещать. Думаете, новый князь будет лучше? К тому же Изяслав не уступит Святославу, как не уступил и Всеславу… Не всегда же они будут бегать от нас.
— Хорошо сказано!.. Князья будут спорить между собою, а наша шкура будет трещать. — Варяжко нетерпеливо махнул рукою. — Все вы хорошо говорите, но ничего не советуете!.. Говори ты! — прибавил он, обращаясь к воеводе.
— Мой совет, — отвечал Коснячко, — покориться Изяславу и принять его в город. Из всех зол надо выбирать меньшее… Не всегда он будет окаянным… Может, когда и опомнится… Если бы мы были убеждены, что другой князь будет лучше, то, разумеется, можно было бы и поискать, но…
Голос рассудка превозмог.
— И в самом деле, может, он окажется сговорчивее, — отозвались голоса.
— Отомстит, непременно отомстит! — закричали из толпы. — И вырежет всех, кто освобождал Всеслава… Достанется виноватым и невиноватым!
— А лучше ли будет, если он силою возьмёт город, разорит всё, сожжёт и уничтожит?
— Никогда не дождаться ему того! — крикнули грозно несколько человек. — Мы будем защищаться!.. А вздумает мстить, сами сожжём город и уйдём в Грецию, пусть тогда княжит на пепелище…