Эти резкие, правдивые слова вызвали неудовольствие у пировавших: одни сердились на Варяжко за то, что он препирается с князем на пиру, другие говорили, что он отравляет веселье.
— Эй ты, старик! — крикнул Чудин. — Какой это мёд развязал твой язык?.. Не вишнёвый ли?
— Тот самый, который вам голову отуманил, — нисколько не смутившись, отрезал Варяжко.
Словом, и речи обнаружили, что есть две партии: старая, которая не могла забыть и простить Изяславу самоуправства, с каким он насиловал права и обычаи киевлян, пренебрегая боярами и воеводами своего отца; и новая, состоявшая из молодых да зелёных, отдавшихся князю за соболью шубу. Старая партия сторонников всё ещё была сильна и страшна Изяславу. Сначала ему казалось, что, наказав смертью или тюрьмой тех, кого считал для себя опасными по тем или иным причинам, он избавится от внутренних врагов. Однако с каждым днём он убеждался, что наказать всех невозможно, потому что все киевляне и посадники, которых ещё Ярослав посадил на места, были против него. Хотя они покорились ему из страха, но при первом удобном случае возвышали голос. Если бы не посредничество Болеслава, то между киевлянами и Изяславом произошла бы резня ещё в тот день, когда он вернулся в Киев и сел на оставленный им великокняжеский престол.
Молодые сторонники были слабы и невлиятельны, в большинстве своём это были слабовольные льстецы, покорно кланявшиеся Изяславу за соболя и гривны. Но в то же время если старики не особенно жаловали польского короля, то молодые совсем не переносили его пребывания в Киеве. Им казалось, пока Болеслав сидит в Киеве, на Красном дворе, Изяслав должен делить с ним великокняжескую власть, и что тот играет при князе роль опекуна и посредника. Дальше этого они ничего не видели.
Шутки и препирательства начались с обеих сторон, тем более что мёд, подливаемый в кубки, одних побуждал к весёлости, а у других вызывал глубоко затаённый гнев.
Отрок наливал в эту минуту мёд в чашу Варяжко; Чудин бросил на него злобный взгляд.
— Не пей, старик, — громко сказал он, желая обратить на себя внимание князя, — в Белгород не попадёшь…
— На Оболони застрянешь, — прибавил кто-то.
— Половцы схватят тебя…
Варяжко нетерпеливо разглаживал бороду и кусал усы.
— Половцы хитры, — отозвался он, помолчав. — Они знают, когда можно нападать на город… Когда в Киеве такая дружина, как вы, то они каждый день поят своих коней в Лыбеди, а вот теперь, когда в городе дружины ляшские, пусть попробуют… Небось и носа не покажут.
Вся эта перепалка очень не нравилась Изяславу, но он молчал, продолжая беседовать с королём.
Между тем Чудин старался выслужиться перед князем.
— Полно болтать, старик! — обратился он к Варяжко. — Ведь прежде у нас не было ляшского короля, а мы сражались, однако, и с Всеславом и с половцами…
— Сражались, но были биты…
Пир принимал неприятный характер для Изяслава; да и положение короля становилось двусмысленным. Приходилось заминать обострившийся разговор.
— Не меня боятся ваши враги, господин посадник, — сказал король. — У меня и со своими немало хлопот…
Затем он наклонился и по-приятельски взял Изяслава за бороду.
— Не меня, — продолжал он, — а вот кого вам надо бояться, этой умной головы!..
Изяслав усмехнулся, поняв мысль Болеслава.
— Милостивый король, — спокойно возразил Варяжко, — мы не бояться хотим нашего князя, а любить, поэтому хотим, чтобы и он нас любил.
Изяслав, пользуясь лучшим настроением присутствовавших, вызванным словами короля, со своей стороны постарался сгладить неприятное впечатление.
— Иногда и наказать не мешает, — сказал он. — Тяжело бывает наказывать, а всё-таки надо. Ты знаешь, Варяжко, что и отец мой наказывал дружинников, когда они не слушались его, а народ любил его. Когда дружина провинилась, он пригласил её на пир и задал пир кровавый… а когда до него дошла весть о злодеяниях Святополка, он пожалел о содеянном: «Жаль, что вчера я велел перебить мою дружину, теперь она как раз пригодилась бы мне».
Молодые дружинники, льстя князю, дружно закричали:
— Ты прав, князь! Кто заслужил, того следует наказать…