- Сорок ногат берёт лечец, - похвалился Склир. - У тебя хватит?
У Изяслава с собой не было таких денег. Но он был готов отдать Маку своё единственное богатство - серебряный амулет, подарок князя.
- Не могу ждать, Жариславич, - взмолился воин. - Пусти, слово молвлю Маку.
- Не можно, - непреклонно ответил Склир.
Старые обиды встали в памяти, отчаяние зажгло душу воина.
Изяслав вскочил на коня. Он направил Сиверка во двор, сбив с ног ошарашенного Склира.
Отрок вбежал в дом Жарислава и бросился к Маку:
- Поспеши, остромыслый, моя мать кончается!
Седые брови на смуглом лице лекаря недоумённо изогнулись, и вдруг Изяслав вспомнил, что этому человеку он в своё время причинил немало зла. А что, как Мак откажется? Но старый лекарь торопливо взял свой мешочек и молча пошёл к двери мимо обиженного и разгневанного Жарислава.
Он уселся на Сиверка сзади Изяслава, обхватил воина руками. Конь помчал их к воротам. На пути стоял Склир и размахивал мечом. Изяслав поднял плеть. Гирька ударила по мечу, и вместо того, чтобы попасть отроку в грудь, лезвие скользнуло по колену. Острая боль на мгновенье затмила сознание. Но добрый конь уже вынес их за ворота, на дорогу к Подолию.
Мак хотел перевязать ногу Изяславу, но воин только махнул рукой - это сейчас не важно, главное - мать. Всё в нём ликовало: Мак едет к ним, всемогущий лекарь спасёт его мать. И он, Изяслав-дружинник, блудный сын, будет знать, что на свете живёт человек, для которого он - самый родной.
Комки грязи летели из-под копыт коня. На дороге оставались, словно разбросанные ягодки, капли крови.
...Матери Изяслава лекарь не понадобился. Изяслав почему-то заметил, что на невысоком лбу, у глаз, у рта разгладились морщины. С особенной горькой ясностью он понял, сколько должен был сделать для неё в жизни. Отрок тяжело опустился на земляной пол, поводя вокруг блуждающим взглядом.
Сквозь дверь был виден клочок фиолетово-сизого неба. Надвигалась гроза, первая гроза в этом году. Наполненный влагой ветер влетал в землянку и ворошил седые волосы Мака. Прокатился удар грома.
Изяслав вздрогнул. Ему вспомнились слова матери о громе: "Господь едет карать нечестивых".
"А Склир праведник? А Жарислав угоден Господу? - мысленно спрашивал себя отрок. - Только один я нечестивец, только меня карает Бог?"
Он опять вспомнил всю свою жизнь. Как она похожа на сегодняшний день. Кровью, потом и мукой пробивал он себе дорогу к счастью, а когда до него рукой оставалось подать - оказывалось, что счастье - обман. Он был похож на гончара, который каждый раз, снимая с круга новую корчагу, замечает в днище трещину.
Сверкнула молния, снова прокатился гром. Тяжёлые капли дождя зашуршали в траве. "Господь едет карать нечестивых. А мне уже ничего не страшно. Меня Господь сроду не миловал", - подумал Изяслав и выскочил из дому под ливень. Он не сознавал, что делает. Ненависть, огромная, как отчаяние, затопила душу. Он выхватил из кожаных ножен меч и высоко поднял его над головой:
- Услышь, Господи! Зачем дал людям столько горестей, милосердный?
Отсвет новой молнии отразился на лезвии его меча. Воину показалось, что Бог скрестил с ним своё оружие. Изяслав взмахнул мечом, пытаясь отразить небесное копьё. Он стоял под ливнем и размахивал мечом.
Гроза утихала. Молнии полыхали всё реже, гром гремел всё отдалённей. Изяслав-отрок медленно опустил свой меч и подумал: "Господь не милует рабов. Господь и господин - одно слово".
Кто-то схватил его за локоть. Воин оглянулся. На обычно невозмутимом лице Мака было выражение сострадания. Он видел поединок.
А Изяслав снова почувствовал тяжесть потери. Меч выпал из его рук, губы прошептали:
- Господь меня покарал... - И отрок пошёл в дом.
Мак остановился у ворот, глядя вслед Изяславу. Этот молодой неразумный богоборец был по душе старому лекарю. С мечом против Бога!
"О молодость, молодость! - думал Мак. - Ты была бы вечным раем, если бы тебя не ждали годы раздумий, опыта, разочарований. К чему тебе познавать тайны, если в своих порывах ты мудрее мудрых? Я променял молодость - наивное радостное незнание, счастье и сладость порывов на холодное познание. Мудрость нужна людям, но она так редко приносит счастье и удовлетворение самой себе".
Но, жалея об ушедшей юности, старый лекарь знал: если бы начинал жизнь сначала, то опять избрал бы именно этот тернистый путь.