- Пусть станет ханом Альпар!
Теперь народное собрание разделилось на две группы: одна - за Альпара, другая - за Сатмоза. Сторонники кмета были в меньшинстве. Как умело ни подогревал их Сатмоз, белый войлок оказался в руках Альпара. Сатмоз понял: пришёл решающий момент, надо выпускать стрелу. Он юркнул за спины своих сторонников, и через секунду в узкий проход, который за ним ещё не успел сомкнуться, вошёл богатырь Огус. Он подскочил к Альпару, рванул белый войлок из его рук.
Тяжело дыша, смотрели на Альпара его воины. А он разжал пальцы, и войлок остался у богатыря. Отравленная стрела попала в цель.
Когда-то Огус спас в битве жизнь Альпару, и они стали побратимами. Теперь благородный Альпар отдал свой долг. Сторонники Альпара увидели, что их предводитель сам отдал белый войлок, и растерялись. Это решило выбор людей.
Сатмоз был вознесён на белом войлоке. Он возвышался над головами собрания и говорил громко и торжественно, рисуя заманчивые картины:
- Я поведу вас в землю Рус, и жаждущий еды наестся, и жаждущий вина напьётся, и жаждущий женщин возьмёт их сколько пожелает. И бедняк станет богатым, и племя прославится. И в нашу землю придёт процветание! А если не выполню свои обещания, пусть от всех моих богатств останется только этот войлок, а из всех моих друзей и рабов - только собственная тень!
6
Весь день раздавались песни в юртах хана Сатмоза. Хан купил себе новую жену, молоденькую Оголех. Он решил как следует отпраздновать аина день любви.
Утром начались игры. Юноши-воины стреляли из лука в птицу, подброшенную в небо рукой хана, потом на расстоянии тридцати локтей пробивали стрелой верхушки остроконечных колпаков на головах друг у друга. Так проверялась меткость одних и бесстрашие других.
Вслед за стрельбой из лука начались конные состязания и укрощение диких лошадей. В круг вошёл пастух Арбуц. Он был худ и гибок, как тонкий зелёный прут.
В том месте, где у сытых людей бывает живот, у пастуха была впадина.
Четверо дюжих воинов отпустили поводья необъезженного жеребца, на его спину вскочил Арбуц. Гордый конь, впервые почувствовавший всадника, вздыбился. Пастух вцепился в гриву, ударил коня пятками. Этого жеребец никак не мог перенести. Он изогнул шею, пытаясь укусить наглеца, потом стал лягаться. Ощутив, что седока не доймёшь и этим, конь бросился на землю, несколько раз перекатился через спину, чтобы раздавить его. Но в то мгновение, когда жеребец переворачивался на спину, Арбуц уже прижимался к животу, а когда дикий конь касался земли животом и согнутыми ногами, пастух, держась за гриву, перебрасывал своё гибкое тело на его спину.
Между тем в юрты Сатмоза рабы вносили кожаные мешки с кумысом, уставляли кошмы различными блюдами: просом и рисом, сваренными в молоке, кусками баранины и конины, заплывшими жиром. Звуками флейт созывали в юрты гостей. Начался пир. Когда глаза мужчин осоловели, а лица заблестели от жира, раздались крики:
- Покажи жену! Покажи хатунь!
Хан Сатмоз хлопнул в ладоши.
Рабы ввели Оголех. Девушка была одета в расшитые разноцветными блестящими нитками кожаные штаны, сходящиеся на щиколотках, и пёстрый халат. На её шее переливались драгоценные камни, а на голове возвышалась кожаная шапка с двумя разветвлениями наподобие рогов оленя. Хан кивнул Елаку:
- Мой ирци, спой нам о красоте этой женщины!
И Елак, прикусив губу, чтоб было не так больно сердцу, запел:
Елак видит, как загораются глаза хана от его песни. Ирци хорошо знает, что поёт правду. Ему хочется крикнуть: будь проклято чрево матери, выносившее тебя, Сатмоз! Будь проклят день, в который ты родился! Но вместо этого он поёт:
Кое-как ирци допел свою песню и незаметно пробрался к выходу из юрты. Ночь была тёплой, лёгкий ветерок шевелил его волосы. В сухих глазах не было слёз, и теперь, когда можно было застонать, он молчал...
В юрте что-то кричали, пели хриплыми голосами, Елак побрёл куда глаза глядят. На холме остановился, прислушался. Где-то плакали шакалы. Звёзды блестели холодным безразличным светом, как блестят льдинки. И Елак впервые ощутил, как он мал и как ничтожен под этим высоким небом и бескрайней степью. Он впервые понял, что его жизнь и судьба кажутся важными и нужными лишь ему одному... А этим мерцающим звёздам, и густым травам, и даже тем орущим людям он так же безразличен, как кузнечик или капля воды...